А Пушкин «плюнул» новою эпиграммой на усмирителя Аракчеева:
И продолжал шутить. В театре во время антрактов распевал куплеты еврея-корчемника из водевиля Удача от неудачи с набором слов: «Ладзир ду, шинце кравер, лицер бир», подставляя под мелодию стихи какого-то, никому не известного автора, — по слухам, Рылеева:
Плещеев Пушкину говорил, что он недостаточно осторожен, что театр не место, где можно распевать такие куплеты. Самому Александру Алексеевичу в этом театре давно было не по себе. У него были натянутые отношения с князем Тюфякиным.
Конечно, он сам был во многом виновен: за время летних отлучек в Павловск распустил вожжи управления труппой, и директор Тюфякин разразился официальным письменным «ордером», в котором указывал надворному советнику Плещееву:
Первое: надлежит следить, чтобы французские спектакли шли в дозволенном виде; состав и репертуар следует представлять в пятницу, в 10 утра;
второе: обеспечить порядок бутафории, декораций, машин и распределения ролей; в случае упрямства артистов принимать необходимые меры и докладывать по начальству;
третье: находиться на пробах с 11 часов утра без опоздания, следить за прохождением всех проб и спектаклей;
четвертое: следить за больными и проверять, нет ли притворства.
Обо всем об этом можно было бы и лично сказать, но князь предпочел унизить своего подчиненного вручением «ордера». Объяснение не привело ни к чему. Тюфякин был сух, официален. Под конец сказал, что надворный советник не сумел порядка обеспечить не только в театре, но также в собственном семействе своем, — распустил сыновей, они бог знает с кем время проводят, старший окружил себя вольнодумцами, якшается с Руфином Дороховым, Луниным, Пушкиным, с девицами легкого поведения...
Плещеев вспылил, хотел наговорить всяческих грубостей, однако, вспомнив заветы аббата Николь, вмиг сдержался.
— Надзирать над личною жизнью моих сыновей не входит в ваши обязанности, ваше сиятельство. Также не входит в мои подчиняться вашему произвольному воспитательству, — холодно сказал ему на прощанье.
Неприятности одна за другой сыпались отовсюду.
У Санечки в пансионе чуть ли не произошла катастрофа в судьбе его приятеля Соболевского. Директор Кавелин, прослышав о его приверженстве философским религиозным воззрениям Вольтера, стал его притеснять, несмотря на хорошее поведение и успехи в науках. Хотел даже выгнать. Проведал также, что Соболевский Марсельезу в компании воспитанников осмелился напевать. Даже Пушкину пришлось в это дело ввязаться — просить Тургенева обуздать «белоглазого инквизитора».
Сергея Алеша видел недавно, разговаривал с ним о Мантейфеле. Тот все уже знал. Дело сватовства зашло далеко. Вопрос о предстоящем замужестве Софьи решен, и ей отказаться возможностей нет. Богатство и прибалтийское происхождение жениха крайне соблазняют барона и баронессу. Сергей и Софьюшка в полном отчаянье.
А тут еще новое происшествие, посерьезнее. Захарушка Чернышев угодил в Петропавловскую. Боже, как переполошились родные! Неужели Захарушка был в разговорах столь неосторожен?.. Больше всех волновалась, разумеется, его сестра Александрин. Но вот какие прояснились причины.
Не так давно поступивший на службу в Кавалергардский полк корнет Этьен Бороздин — тот самый херувимчик, который столь раздражал Плещеева во время чтения у графа Лаваля, — взял себе за привычку бить нижних чинов. Где он воспринял такие повадки? В Париже, в бандитских притонах, в компании аферистов и проходимцев? Или в России успел заразиться чумой крепостничества?.. Этьен лупил рядовых по-особому, размеренно, хладнокровно, не снимая перчатки. Плюнет в лицо, а потом ударяет какой-то ему лишь известной манерой, так, что кровь сразу хлестала после удара. То ли кольцо секретное надевал, то ли в кулаке что-нибудь зажимал. Так, прогулявшись вдоль фронта, он избивал подряд двадцать, а то и тридцать солдат. Снимал перчатку и бросал ее, разорвав.