Накануне отъезда Пушкин Лунина упросил оставить на память прядь его черных волос и торжественно дал честное слово сохранять этот локон до конца своей жизни.
Время свое Пушкин продолжал проводить крайне неровно: то целыми днями сидел запершись, то торчал ежедневно в театре, то пропадал по ночам в беседах с Катениным, иногда с Чаадаевым, проживавшим в гостинице Демута.
Двадцать шестое марта, пятница страстной недели, было ознаменовано окончанием поэмы «Руслан и Людмила», над которой Пушкин трудился три года. Он читал последнюю песнь в Коломне, в квартире Плещеевых.
В кабинете Жуковского весь вечер звенел, звенел певучий, чарующий голос. Заканчивал Пушкин поэму стихами, которыми начинал первую песнь:
В кабинете молчали. Жуковский подошел к бюро, порылся в одном из бесчисленных ящиков, достал свой портрет, где был изображен юным, вдумчивым, грустным, надписал что-то на нем и передал Пушкину. Тот прочел, вспыхнул и бросился в объятья Жуковского.
Портрет лежал на диване. Алексей прочитал:
Поздно вечером, когда расходились, вся Коломна спала.
Весна двадцатого года выдалась на редкость дружною и напористою. Тепло наступило внезапно.
В пасхальные дни вечерами в Коломне в открытые окна врывались хоры кружевниц, выходивших на улицу погулять. Любимым уголком у них был садик близ великолепного Николы Морского. К ним присоединялись юношеские голоса мастеровых с гитарами, мандолинами. Пройдет компания мимо, и опять тишина. Но ведь и тишину можно слушать, как музыку. Она плывет издали, со стороны закатного неба, а с наступлением сумерек становится вязкой, мягкой и пышной — густеет...
Александр Алексеевич часами мог слушать подобную тишину. Следил, как в этой безгласности лепится музыка, и в воображении вдруг она превращается в статуи, в изваяния из паросского мрамора, воздвигаются храмы, звучащие чудесной поэзией, те, которые видятся слухом, подобно стихам непревзойденного Пушкина. И только воспоминание о драме, разыгрывающейся напротив, в полуподвальном этаже за решетками, нарушало душевный покой. Вероятно, все эти песни слушают сейчас и Софьюшка и Сергей. По слухам, обручение с Мантейфелем уже состоялось...
— Лед идет! Лед идет! — кричал радостно Пушкин, широко шагая по набережной около Летнего сада, размахивая своим боливаром. И снова ветер развевал его курчавые волосы, играл полами плаща.
— Лед идет! Лед идет на Неве! — повторял он вечером, на балетном спектакле, в креслах, в фойе, окруженный молодыми повесами. — Теперь самое безопасное время! — А когда его спрашивали, что он имеет в виду, то отвечал, что можно-де не опасаться заключения в Петропавловку: все переправы на остров нарушены.
Алексей одергивал его. Да разве Пушкина остановишь?
А меж тем при встрече с Плещеевым Карамзин говорил, что над поэтом реет если не туча, то по крайней мере облако, и громоносное. Министр внутренних дел Кочубей ему конфиденциально рассказывал, что Аракчеев крайне разгневан эпиграммами Пушкина и что на имя монарха получено несколько писем с предложением мер, необходимых для прекращения вольного революционного духа в стране и для обуздания молодых якобинцев. Пушкин называется первым. Кочубей вынужден о письмах доложить государю.
Как-то после спектакля Алеша провожал Пушкина до дому и зашел к нему на мгновение, взять для батюшки последний номер журнала Revue... Их встретил перепуганный дядька поэта Никита и сообщил, что днем, когда никого не было дома, приходил некий развихляй беспардонный, посидел, подождал, просил дать на дом какие-нибудь сочинения Пушкина почитать, обещал завтра вернуть, предлагая за это пятьдесят целковых серебром, но Никита кое-как его все-таки выпроводил. Дело не шуточное.
— В огонь! — вскрикнул, мгновенно встревожившись, Пушкин. — Все в огонь!
Алеша его останавливал, предлагал взять к себе на дом то, что наиболее опасно и ценно, обещая сохранить в потаенном подполье, но Пушкин безжалостно рвал и бросал в печь бумаги, тетради, альбомы, связки писем — пачку за пачкой. Да, дело не шуточное. Лёлик с горечью смотрел на полыхавшее пламя.
Сговорились завтра к вечеру встретиться, чтобы пойти к полковнику Федору Глинке, год назад определенному адъютантом к петербургскому генерал-губернатору Милорадовичу. Алексей подозревал, что Глинка принадлежит к членам Тайного общества. Читал его Письма русского офицера и высоко уважал как поэта.