— Известно ль тебе, — сумрачно спросил Алексея, — что апреля двадцать третьего дня по старому стилю у нас получили известие: Занду в Маннгейме вынесен приговор: смертная казнь от меча. Казнь состоится в мае. Германия негодует.
Пушкин снова взглянул на кинжал. Потянулся к ножнам, снял и вынул стилет. Лезвие на этот раз засияло иначе — серебряной, ослепительно-беспокойной вспышкой зарницы, загадочным фиолетово-синим лучом — и мгновенно погасло.
— Будто молния богов сверкнула сейчас! — прошептал восторженно Пушкин. — Это был зов преисподней...
Опять отточенным ногтем Пушкин зацепил острие и нажал, однако сильно при этом. Тычок чуть согнулся и, наподобие пружины, освободившись, выпрямился и зазвенел. Откликнулась стоявшая в углу виолончель. Поэт выдернул несколько волосков из своей шевелюры и, держа кинжал лезвием кверху, бросил на него волоски. Соприкоснувшись с клинком, разрезанные пополам, они распались и легли на ковер...
Пушкин робко взглянул на Алексея, нерешительно попросил дать ему в дорогу кинжал — ведь в южном крае много всяческих злоумышленников...
— Не сердись, Александр, — ответил Алеша, — но отец никому его не дает. Это — память. Да и я не позволю. — И мрачно добавил: — Кинжал, возможно, мне пригодится.
Через несколько дней Пушкин уехал.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Репетиции Галиматьи шли плодотворно и весело. Близилось время публичного исполнения. Но Тюфякин без конца чинил препятствия постановке: то изыскивал затруднения для оплаты переписки оркестровых партий, то отказывал в выдаче красок для декораций или актерам в перешивке костюмов. Плещееву это наконец надоело, он обозлился. Взвалил окончание постановки целиком на плечи Сен-Феликса и уехал, не испрашивая отпуска, в Павловск, ко двору Марии Федоровны.
При дворе читал, разумеется. К нему уже пригляделись, он стал «своим человеком», и Тургенев сообщил, что Плещееву готовится место чтеца. Это было кстати, и даже весьма: опять произошла задержка у Букильона с присылкою денег, опять концы с концами он еле-еле сводил... А к тому же заочные отношения с князем Тюфякиным из-за самостийности «бегства» Плещеева стали уже совсем нестерпимыми. Директор присылал ему в Павловск ордер за ордером. С грубою прямотой напоминал о необходимости внести деньги, обещанные Болховскому училищу. Ссылался на князя Голицына, обвинял за неприличное молчание Плещеева вместо подобающего его чину ответа министру.
Милостивый государь.
...Поставляю на вид вашему высокоблагородию, что по правилам моим не терплю я, чтобы кто-либо из подчиненных моих ...не исполнял своей обязанности, а особливо по такому предмету, коий подлежит доведения до Высочайшего сведения.
Директор императорских театров П. Тюфякин
4 августа 1820 № 1054
Денег не было ни копейки. Занять?.. Где?.. У кого?.. Бог ты мой, ну разве наскребешь сумму в две тысячи рублей так, сразу, с бухты-барахты, ни за што ни про што. Да еще за чин триста девяносто пять рублей. И даже 13 1/2 копеек тоже еще не уплачено.
А что Тюфякину отвечать?.. Прямо признаться в том, что Плещеев нищ, как церковная крыса?.. Как бы не так!.. А достоинство?..
Пока он раздумывал, пришел еще один ордер Тюфякина, еще более грубый и вызывающий. Тогда Плещеев ответил:
Милостивый Государь, князь Петр Иванович!
Так как в отношении вашего сиятельства ко мне от 6 августа сказано, что «сим самым совершенно уничтожается само собою место», которое я занимал при Театральной Дирекции, то я должен с того времени почитать себя уволенным от сего звания.
С достодолжным почтением имею честь быть
Милостивого Государя Вашего Сиятельства
высокопокорный слуга Александр Плещеев
И под подписью росчерк затейливой закорючкой.
Подумал немного и приписал:
г. Павловск, августа 10-го дня, 1820 —
знай, дескать, я — в Павловске, при дворе, а не прощелыжничаю.
Отставка Плещеева имела свои результаты. Во-первых, вслед за ним ушел из театра Сен-Феликс. Ему тоже надоело бороться с Тюфякиным, и он уехал в Париж. А все это уже пахло скандальчиком. Во-вторых, Тургенев, воспользовавшись сложившейся ситуацией, выкинул фортель: он представил в глазах императрицы Плещеева как жертву злобы Тюфякина, который желчно завидует успеху его у Марии Федоровны.
Вот тогда-то Плещеев был возведен наконец в должность чтеца с жалованием в три тысячи — без вычетов в пользу училища!