Однако нежданные события повернули все дело иначе.
Как-то в октябре, в субботний день, Алеша с Вадковскими, обоими братьями, после театра поехал в Семеновские казармы, чтобы там, в квартире Иваша, побеседовать в компании Бестужева-Рюмина. Однако Иваш тотчас по прибытии получил сообщение о только что проистекших беспорядках в его батальоне. Оказывается, возвращаясь с учения, образцовая Первая рота, носившая имя Роты его величества, то есть шефа полка, а сокращенно Государева рота, решила, когда ее вызовут на вечернюю перекличку, подать жалобу по начальству. Прослышав о том, фельдфебель перекличку ради осторожности отменил. Но в десять вечера наверху, из затемненного уже помещения стрелков и гренадеров, послышался приглушенный призыв: «Встава-ай!..» И все, как один человек, в тишине, по еле освещенным лестницам посыпали вниз. Фельдфебелю не удалось их уговорить — они требовали ротного командира, чтобы принести ему жалобу на «служебные отягощения». Пришлось вызвать к ним ротного. Спокойно и деловито солдаты просили его отменить на завтра «десятичный смотр», введенный недавно новым командиром полка, ненавистным для всех полковником Шварцем. Такие «десятичные смотры» по воскресеньям ущемляли интересы солдат, лишая их возможности подработать в городе башмачным, столярным, портняжным мастерством, которым владело немало умельцев.
Однако причина здесь лежала поглубже. Дело шло об унижении человеческого достоинства. Выученик и клеврет Аракчеева, последователь давно похороненной гатчинской школы муштры, Шварц истязал солдат жестокими телесными наказаниями — за пять месяцев сорок четыре провинившихся получили более четырнадцати тысяч ударов шпицрутенами. С каким-то садистским сладострастием, визжа и кривляясь, он изгалялся над самыми достойными. Любил наказывать прежде всего имеющих отличия военными орденами, а это, кстати сказать, запрещалось уставом. Перед фронтом доходил до неистовства, кричал, словно в истерике, бросал свою шляпу и принимался топтать ее сапогами. Он приседал или даже ложился на землю, чтобы лучше видеть, достаточно ли при маршировке рядовые вытягивают носки. Вызывал к себе поодиночке, заставлял разуваться и маршировать, ударял шомполом по ступням для выправки носков. А потом выгонял на луг босыми и заставлял по скошенной траве проходить церемониальным маршем. Как Аракчеев, дергал солдат за усы, иногда их вырывал, а безусых заставлял рисовать усы жженой пробкой или приклеивать фальшивые, из крашеной пакли, каким-то клейстером, обжигающим губы. Все это оскорбляло семеновцев, солдат самых исправных и дисциплинированных во всей русской армии.
И только что утром сегодня во время учения Шварц «задал фухтелем» — ударами плашмя тесаком — одному рядовому за то, что он «невесело смотрел», другого изо всех сил ткнул коленкой в живот — за то, что он кашлял во фронте. Увидев неисправность в мундире флангового Бойченко, плюнул ему в правый, а затем и в левый глаз, после чего повел по фронту, заставляя каждого из передней шеренги тоже плевать.
Ротный командир, капитан Кашкарев все это понимал. Он постарался солдат вразумить, успокоить. Солдаты отмалчивались. Но не расходились. Он их предупредил, что за своеволие последует взыскание. Притом наистрожайшее. Они стояли на своем. Только лишь после его обещания довести жалобу до начальства они так же молча, угрюмо разошлись по отделениям. В самом воздухе сводчатых коридоров, темных и мрачных, почуялось: бунт!
Начальства не было в это время в казармах. Ротный, перепуганный насмерть, решил дожидаться батальонного командира — Вадковского. Офицеры сами ненавидели Шварца за его вызывающее поведение с подчиненными. Назначал и тотчас отменял свои приказания, противоречивые, вздорные. И при всем том теперь оказался отъявленным трусом. Прослышав о происшествии, оробев, спрятался, не рискуя выйти к солдатам.
В общей тревоге никто из офицеров не спал, несмотря на позднее время. И все притом знали, что ответственность ложилась теперь на Вадковского. Федик решил поэтому переночевать в казармах у брата. Алеша тоже остался. Заходил Бестужев-Рюмин, взволнованный... Неужто... восстание?..