Назавтра назначена свадьба. И Софья решилась на отчаянный шаг. Уговорила Сергея достать у Плещеевых два пистолета. Ночью они встретились в заглохшем саду. «Мы расстанемся с тобою на миг, чтобы соединиться там навеки», — сказала она, забросила далеко в вязкий илистый пруд обручальное кольцо и обняла Сергея в последний раз, как единственного жениха своего. Они простились, направили оружие один на другого, у самых сердец, и выстрелили одновременно. Она упала, обливаясь кровью, но второй пистолет дал осечку. В нем не было пороха. Сергей заметался и бросился тогда к Алексею, хотел кинжал раздобыть.
Но теперь он уйдет — уйдет, чтобы не навлекать на Плещеевых подозрения... в соучастии... Алеша был так потрясен всем случившимся, что не нашел ни слов, ни сил удерживать его, уговаривать. Сердце сжалось вдруг от нечеловеческой, яростной, колючей боли. Алексей был не в состоянии даже подняться. Голова, налившаяся свинцом, упала на стол.
Тимофей нашел его в полуобморочном состоянии. Проходя по Кашину мосту, он видел, как несколько полицейских вытаскивали из канала какого-то человека, пытавшегося покончить с собой, и повели его на съезжий двор. Тимофей не мог разглядеть, кто это был.
Через день Вадковские получили письмо от Иваша. Федик, читая, дрожал. Брат рассказывал, как поздним вечером их суда прибыли в Кронштадт. Продрогшие, ничего не евшие за сутки семеновцы не были приняты в город, а пересажены в другое старое, дырявое судно и поздней ночью — ночью! — отправлены в крепость Свеаборга. Родным Вадковский писал:
...Суда, на которых мы плыли, нисколько не казались способными к дальнему пути. Морозы, ветры, снега и дожди беспокоили нас во всю переправу, что тем тягостней было, что люди почти никакой одежды не имели...
Иваш тратил огромные деньги из собственных средств на прокормление солдат, так как казенного довольствия не поступало.
В Свеаборге семеновцев ожидало суровое наказание. Восемь человек было прогнано шпицрутенами шесть раз сквозь строй, остальные разосланы: кто — по отдельным полкам, кто — на каторгу.
Письмо переполошило всех родичей — и Вадковских, и Плещеевых, и Чернышевых, и Муравьевых. Больше всех волновалась, конечно, Александрин, обеспокоенная к тому же долгим отсутствием Лунина и Никиты. Сколько горя! сколько горя вокруг!
Бестужев-Рюмин, переведенный в провинцию — из Семеновского в Полтавский пехотный полк, был назначен в учебный батальон. Недавний кавалергард, лейб-гвардеец, хрупкий семнадцатилетний юноша, привыкший к высокой мыслительной жизни, сразу познал, что такое муштра, изведал общение с грубыми и серыми провинциальными офицерами. У Карамзиных Алексей видел письмо его к Чаадаеву, полное муки, отчаянья и безнадежности:
...пишу вам, любезный Чаадаев, с тем, чтобы дать вам понятие о моем теперешнем положении. ...несчастная участь все более и более меня тяготит ...здесь нет никого, достойного упоминания ...превыше всякой силы человеческой вытягивание поджилок по 7 часов в день.
...Знаю, что мне предпринять. Я приложу все силы, чтобы вырваться отсюда, и умоляю всех, кто принимает во мне участие, оказать мне в этом содействие.
...извините за разброд в письме: клянусь вам, я еще не пришел в себя; я так ошеломлен всем приключившимся, так много событий стремглав сменяют друг друга, что у меня голова еще идет кругом. ...Зато зародились новые мысли: я повидал много таких вещей, от которых волосы становятся дыбом...
Преданный вам
М. Бестужев-Рюмин
Кременчуг, 19 февраля 1821
Иваш Вадковский со своим батальоном из Свеаборга направился далее. Но в Витебске он с капитаном Кошкаревым был подвергнут аресту и отправлен в местную крепость. Их ожидал военный суд, инкриминировалось попустительство, неумение обнаружить зачинщиков, привести солдат к раскаянию в неповиновении.
Все Вадковские были возмущены. Федик шумел, выходил из себя. Как осмелились брата его, добрейшего, добродушнейшего человека, невозмутимого, незлобивого, участника Отечественной войны и похода в Париж, за славные дела, за благородство отдать под суд?!
Алеше стоило многих трудов успокоить кузена, хоть он и сам был истерзан душевно.
Никита Муравьев, вернувшийся с юга, несколько успокоил семью. Федор с Алешей так прямо ему и сказали, что о Союзе Благоденствия знают они. И хотят, просят, молят принять их в союз. Никита был чуть смущен, — слухи о тайном обществе распространяются, несмотря на строжайшую конспирацию. Юношей уговорил обождать, пока их взгляды на общество не подкрепятся основательным фундаментом политических знаний. Возмущением семеновцев он был и огорчен и обрадован. Это — грозный симптом. Это — начало движения. Но оно, увы, не закончено. Теперь задача — дело семеновцев довести до победы. Следует всемерно воздействовать на войска и приготовить их на последующее.