— Я удивлен, — не скрывая возмущения, Лунин сказал, — как это восставшие остановились бесславно на первом же шаге?.. Эх, найдись хотя бы один офицер, кто мог бы побудить солдат взяться за ружья, как все к чертям полетело бы!..
Он начал чутко прислушиваться к новым проявлениям непослушания в войске. То преображенцы, то конные новгородские егеря, то рота измайловцев, потом рота в Финляндском полку то и дело проявляли непослушание, приносили жалобы на начальство. Все эти дела еле-еле замяли, кое-как солдат успокоили. Принимались все меры, чтобы не оглашать «недоразумения» в войске.
Сыщики, филеры шныряли везде по казармам. Слухачей развелось несметное количество, но даже они не могли все уследить, обо всем донести.
Так, пропустили они и не сумели предотвратить беспорядков в самых благонравных училищах, коллежах и пансионах, вплоть до Смольного института и Екатерининского, в котором воспитывались две дочки Плещеева. В Конюшенном училище был раскрыт обширный заговор против начальства; в Пажеском корпусе взбунтовались пажи и поколотили стекла в тридцати двух окошках; в Корпусе инженеров путей сообщения, в котором обучался не так давно Алексей, кадеты в знак протеста подожгли флигель, где проживало начальство. Дух вольнолюбия добрался и до Благородного пансиона. Там воспитанники все еще дышали мечтами свободомыслия, сохранившимися со времен Кюхельбекера.
И 21 января в Благородном пансионе разразился грандиозный бунт, возглавленный Левушкой Пушкиным. Воспитанники никак не могли примириться с увольнением Кюхельбекера. Третий класс выступил с протестом против нового преподавателя Пенинского. Ученики дважды выгоняли его из аудитории, три раза свечи гасили, потом построили баррикады из столов, стульев и табуреток, вступили в стычку с надзирателями, причем Левушка крепко избил особо ретивого. Случай оказался беспримерным в жизни училищ.
На другое же утро Левушку Пушкина и Верховского отправили с дядьками по домам. Директор Кавелин доносил попечителю:
...Общее неповиновение и дух буйства и лжемудрия является открыто в происшествиях, почти ежедневных...
Министр, князь Голицын, писал в «Предписании попечителю»:
...беспорядок сей ...ясно доказывает слабое управление начальства в сем заведении, допустившего укорениться столь вредному духу ...который наконец обнаружился в явном буйственном поступке...
И началось искоренение «вредного духа». Прекратились отпуска домой. Кроме Левушки Пушкина и Верховского были высланы из пансиона Шипилов, Литвинов; покинули пансион «по воле родителей» еще девять воспитанников.
Саня Плещеев не выдержал и умолил батюшку взять его из училища, предоставить возможность перехода на военную службу. Ведь в пансионе теперь разбушевались темные силы! За свободомыслие изгнан учитель логики Талызин; гувернеры Гек и Якуневич сами подали прошение об увольнении. Ненавистный Пенинский после новой стычки с воспитанниками был принужден все-таки выйти в отставку. Но одновременно изгнан светоч науки, провозвестник свежей и вольнолюбивой мысли Куницын, любимый учитель Александра Пушкина.
Тогда уже не выдержал и сам Александр Алексеевич Плещеев: через девять дней, 28 марта, он забирает из пансиона двух других сыновей — Григория и Петуту, аттестованных как «выбывшие по воле родителей».
Тем временем попечительство и министерство начали применять еще более жесткие меры. Изгоняется инспектор Ландвист. Вскоре лучшие, гуманные профессора — Раупах, Арсеньев, Герман и Галич — попадают под суд по обвинению в том, что ими «философские и исторические науки преподаются в духе, противном христианству».
Алексей понял, почувствовал руку князя Голицына.
Выбывание из пансиона воспитанников «по воле родителей» приобрело характер повального бегства. Вместо ста двадцати учеников осенью осталось пятьдесят два.
...должно признаться, что теперь ученье у нас в совершенном упадке —
так писал с унынием Мишенька Глинка родителям.
Алексей продолжал ревностно следить за ходом событий и за братьями, «зараженными духом свободолюбия». Конечно, участь Сергея не переставая тоже терзала его; все, что пришлось претерпеть в краткой жизни Сергею, свидетельствовало об общем произволе, царившем в стране.