— Хрен редьки не слаще.
— Нету людей. Ведь Карамзин опять не пойдет. Нету людей в России у нас, — внезапно очень серьезно и даже с горечью подвел итоги Тургенев. — Вот, например, милейший князь Петр Андреевич Вяземский. За несогласие с видами правительства был отстранен от должности, удален из Варшавы. Разгневался, оскорбился, утешается тем, что якобы сам сложил с себя звание камергера и окопался в Остафьеве. В гордости почитает «опальным» себя. Злится, язвит, стихи ядовитые пишет. Мне тоже теперь с уходом Голицына предстоит удалиться от дел, сдать свою должность и... и пуститься вплавь по течению. Но раз я свинья и привык к различного рода скотству, то пусть меня свиньи куда-нибудь и вывозят.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Лемносский бог тебя сковал...
У Алексея сразу холодок по спине пробегал, когда он начинал читать эти стихи: он знал, когда они были задуманы. Пушкин не считает это стихотворение «антиправительственным» — даже Карамзину его посылал, желая ему показать, что он-де ничем не нарушил своего обещания и срок в два года выдерживает. Но если оно и не задевает нашего правительства прямо, то... косвенно. Как, например, последняя строфа, посвященная казненному Занду:
Что же это, если не иносказание?
Саня проснулся, зевнул, потянулся и увидел, что брат перелистывает пушкинские странички. Не вставая попросил протянуть ему гитару. Подстроил ее и лежа стал напевать все еще не вполне пробудившимся голосом элегический отрывок:
Батюшка начал сочинять музыку на эти стихи, но недоволен... Говорит, очень трудно... Голос Сани проснулся, окреп. Он поднялся в постели, спустил на пол голые ноги и бодро закончил:
раскатился молодцеватою фиоритурой.
Александр Алексеевич вошел, взял гитару у сына, сам стал что-то другое наигрывать... Начали было вдвоем, но отец вскорости замолчал.
Два композитора, один в Москве, другой в Петербурге, уже сочинили музыку на этот перевод Молдавской песни народной: здесь — Виельгорский, там — недавно Верстовский. Грибоедов ему посоветовал поставить на сцене ее. Вот что Булгаков рассказывает. В том же бюваре копия его письма сохраняется. На сцене комната молдаванская. Тенор Булаков, одетый как молдаванин, сидит на диване, смотрит на лежащую перед ним черную шаль и поет: «Гляжу, как безумный, на черную шаль»... Ритурнель печальную играет. Он встает, ходит по комнате, держа в руках шаль, и поет. Потом снова садится, снова поет: «Гляжу, как безумный...» Занавес закрывается. Аплодисменты. Фурор. Вызывают автора музыки...
Тем временем приползли два «жука» в красных халатиках, младшие сыновья, начали подпевать.
Санечка играл усиленно голосом, с явным наслаждением изображая стремительный лошадиный аллюр:
«Теперь Мочалов, молодой артист драматический, тоже стал исполнять Черную шаль, — раздумывал Александр Алексеевич. А что ни говори, Верстовский балладу как форму у моей Светланы заимствовал. Радоваться по этому поводу или грустить?.. Но Пушкин-то, Пушкин! До чего слава его разрослась!.. Из Бессарабии он уже перебрался в Одессу — в море купается. Небось по дороге каждый почтовый смотритель на станции знает, кто это такой летит мимо него. А теперь не успел обжиться, как с Воронцовым стал воевать. Неуемный. Точного, правда, ничего не известно... Прежде хоть Инзов писал...»
Алексей всегда содрогался, слушая эти стихи... Кровавая сталь...
Голоса у Санечки не хватало: для баллады требовался широкий диапазон. Однако он не смущался — то фальцетом, то шепотом намечал, как пунктиром, форшлаги, мелизмы, групетто и краткие трели. Стоя посреди комнаты в одной лишь рубашке, смуглый и щупленький, он представлял — не без юмора, — как, вероятно, на сцене играет тенор Булаков, как по-другому — трагик Мочалов. Воздевал руки к небу, потом схватил полотенце, превратив его в черную шаль, и под конец начал терзать его так, что даже порвал.