«В какую прелесть вырос этот мальчишка! — думал, глядя на брата, Алеша. — На батюшку до чего стал походить! Добр, умен, образован. Лучшие мысли воспринял у Кюхельбекера. Теперь с ним можно говорить на самые высокие темы. И в настроениях петербургского общества разбирается, подтрунивает над правительством... О крепостном праве понятие самое верное...»
Прибыл, как было условлено, подпоручик Сережа Кривцов. Отправились вдвоем с Алексеем в дом Свистунова.
Снег все еще шел. Улицы завалило глубоким слоем сахарной пудры. Дом маленький, деревянный, в полтора этажа, патриархальный. Всю прислугу молодой хозяин ради праздника отпустил. Матушка ушла молиться в костел, оттуда — к приятельнице кофеек распивать. Во всей квартире — ни единой души посторонней. Собралась только одна молодежь, — самому старшему, Теодору Вадковскому, двадцать четыре.
Федик сразу же поехал за Пестелем.
Офицеры поднялись в мезонин, приватную просторную столовую с круглым столом. Крохотные оконца выходили в большой заснеженный сад. Стекла замерзли, и на них — затейливый рисунок фантастических растений из тропических стран.
На лестнице послышались тяжелые шаги, звяканье шпор. Появился Федя Вадковский с почетными гостями, представил их. Кроме Пестеля прибыл Матвей Иванович Муравьев-Апостол.
Пестель напомнил Алеше Наполеона, но всего лишь на одно мгновение. Да, если вглядеться, то не найти ни одной общей черты. Быть может, невысокий рост, квадратное лицо с зачесанными наперед висками, большая голова с лысеющим лбом создавали иллюзию сходства.
— Времени мало. Начнем. — Сел за круглый стол, сложил кисти рук, переплетя их короткими костлявыми пальцами с узлами на суставах, и сразу стал объяснять, что прибыл в Петербург, дабы предложить соединение обществ — Южного с Северным. Сейчас об этом ведутся дебаты, а результат трудно предугадать.
И начал постепенно раскрывать свою программу, систему будущего государства, образ управления, сеть административных и политических учреждений. Речь сухая, книжная, манера говорить — твердая и жесткая. Он сыпал цифрами, формулами, математическими выкладками, цитатами из политической экономии. Логика неопровержимая, беспощадная. И в этой-то безукоризненной власти логики заключалась неистощимая бездна очарования, равное всепокоряющей силе поэзии — вдохновенной поэзии, под стать Жуковскому, Пушкину...
Он познакомил собравшихся со своей теорией разделения земель, с планами уничтожения различия состояний, титлов, сословий и званий. Набросал схему упразднения в России раздробленности на племена и народности, говоря, что собирается призвать племена и народности для объединения под единым крылом великороссов.
Упрочение республики после свержения трона будет поручено «национальной директории». Временной. В составе — лица, известные всей России, каковы, например, адмиралы Мордвинов, Синявин, или Сперанский, или Раевский, или Ермолов. Сперанский — скорее других. Он нам ближе сейчас. Эти лица распределяют членов правлений, судебную часть, народную стражу, подготовят выборы в палату и прочее, многое, многое... Все записано, все приуготовлено.
Снег за окнами перестал и снова пошел. А Пестель продолжал говорить, не вставая. Речь его звучала порой как приказ, но приказ вдохновенный. Геометрия и формулы превращались в орнаментальный узор, точный и выверенный, словно мозаика. Теоремы воспринимались, как органная музыка. Кавалергарды были захвачены. Алексей понимал, что устоять против такой силы внушения невозможно.
Пестель раскрывал преимущества республиканского строя.
— Итак, полное равенство. Переход от совершенного рабства к совершенной свободе. Наибольшее благоденствие наибольшего числа людей — вот к чему стремится наш путь. Русские рабы ничего не имеют, они должны обрести все. Просвещение, благоденствие, законно-свободное управление. На всех парусах мы летим к революции. Ежели кто-нибудь пустит корабль на произвол волн и бурь, то сможет ли он при виде утеса, угрожающего гибелью, вдруг курс переменить и кормилом направить корабль в спокойную гавань? Можно ли стремление народов, нараставшее десятилетия, века, остановить несколькими зарядами пушек? Так пусть же будет республика! Она — неотвратима.