Н-да-а... Последняя музыкальная фраза «Веселья здесь и следу нет» повторена Глинкой опять-таки с небольшими изменениями в трех завершительных тактах: «Раз изменившим сновиденьям».
В целом — что же?.. Повторение? Заимствование?.. Нет. Глинка часто слышал и даже играл в юные годы романс Плещеева, любил его, напевал. Время прошло, он его, естественно, позабыл. Но нечто в душе отложилось и выплеснулось невольно наружу, сказавшись в колорите, в эмоции, в интонациях. Из первоначального синтеза Глинка чутьем таланта — аль вдруг, может, и гения? — переинтонировал начальные данные, произвел необходимый отбор, отсеял ненужное, сохранил самое ценное.
Но главное даже не в этом. Оба они — Плещеев и Глинка — подхватили интонации те, которые парили над ними... повсюду — в гостиных, кабинетах, в театрах, в садах и в усадьбах. Они подслушали музыку времени. Каждый сделал созидательный вывод, каждый по-своему. Они близки, эти выводы, они перекликаются, перекрещиваются, порой совпадают.
Кто здесь сильней?
Плещеев с горечью должен был перед самим собою признаться, что даже вопрос такой неуместен. Вот тут-то именно и сказалась несоразмеримость двух дарований. Элегия Глинки — произведение совершенное. Если ее распевают сейчас в самых различных слоях населения, то что же будет потом? Она просуществует десятилетия, быть может, века.
А Плещеева очень скоро забудут. Да и сейчас забыли почти. Ну кто помнит, кто поет его Узника к мотыльку? Сыновья. Жуковский. И все.
Саня был взволнован новым открытием еще больше, чем Александр Алексеевич. Он не показывал виду, но чувствовалось: негодование, готовность обвинить товарища в сознательном подражании. Алексей, наоборот, прослушав Элегию Глинки, сказал, что это божественно, и тут же прибавил, будто истоки мелодического стиля в романсе ведут не только к Бабочке..., но и ко многим другим произведениям недавнего времени. Таково закономерное развитие музыкальных мыслей эпохи. Да и не только музыкальных. Бабочка..., а вслед за нею Элегия поведут к романсам другим, к романсам нового плана и стиля. И так будет продолжаться до бесконечности.
Александр Алексеевич, слушая, размышлял о другом: неужели это его сыновья, недавние мальчики?.. Удивительная трансформация! Исподволь, неприметно они превратились во взрослых людей со зрелым — да, зрелым — мышлением, стали единицами, отличительными от других, то есть личностями... В самом деле, что делает время?!..
Сыновья пели песни иные. Федик Вадковский, уезжая в далекое захолустье, оставил им как бы завет: утвердить в окружающей жизни злые сатиры, то тут, то там появляющиеся исподволь среди населения.
Братья знали, что такие песни писали Рылеев с Бестужевым и затем пускали в народ.
Это была ими сочиненная песня.
Избирая какую-нибудь всем знакомую песню, они подгоняли к ней стихи, прилаживаясь к метру и ритму, — таким образом ее легко было запомнить, и она получала широчайшее распространение. Такой обычай давно повелся — еще в начале восемнадцатого столетия.
А теперь много ходит сатир на тему старых подблюдных, созданных с учетом широкой распевности, — святочных и гадальных. Даже Слава на небе, использованная батюшкой в Светлане, приобрела с новым текстом совершенно иной смысл, иной колорит. А эта заунывно-замогильная, медленная:
Вот она, любимая песня Алексея! Темными осенними вечерами, под шум дождя, он напевал ее тихим, нарочито мужицким, чуть надтреснутым голосом:
Затем делал длительную паузу и произносил быстрым говорком:
О-о, «железное действо»! — оно стало его заветной мечтой.
Давно, с памятной ночи у Михайловской цитадели, копилась, копилась, накапливалась ненависть. Ненависть к тому, кто надругался, растоптал честь его матери. А с нею растоптана честь самого благородного во всем огромном мире человека. Всякое поругание чести к отмщенью взывает. Отомстить!.. Но — кому?!..