Павла нет уже. Но у него есть наследники — его сыновья. Братья. Четыре сына осталось. Александр, Константин, Николай, Михаил. Четыре изверга, четыре преступника, такие же, каким был их отец. Отец, зверь на троне. «Самовластительный злодей».
Эти стихи, рожденные на подоконнике у Тургенева, жгли душу, мозг, сверлили навязчивой идеей отмщения.
Алексей ревниво следил за ходом событий. Шаг за шагом наблюдал четырех сыновей, находя во всех их поступках все те же и те же черты порока и преступления.
Александр Благословенный. Весь путь его усеян костями и трупами, начиная с молчаливого попустительства, согласия на убийство отца-императора и кончая замученными под шпицрутенами вчера, сегодня и завтра, тысячей тысяч солдат и крестьян...
Константин. В детстве любил заряжать пушку крысами и палить этими ядрами по лебедям. Его бабка-монархиня жаловалась на его «наглое, постыдное и беспутное» поведение, на его «подлую» речь, преисполненную такой «неприятною фамильярностью, которую без соблазна, содрогания и омерзения» даже иностранцы слышать не могут. Сутулый, с головой, вдавленной в плечи, со вздернутым носом, с отвислыми губами, он походил на бульдога. Константином была обесчещена и убита красавица француженка, госпожа Араужо, а предан суду заведомо невинный адъютант. Чуть позже некий молодой полковник гвардии был собственноручно зарезан Константином под окнами императрицы Елизаветы.
Точно такой же по внешности, лишь коротышка, его младший брат Михаил, мешковатый, коротконогий, тоже с отталкивающим румяным лицом, широким и плоским, как блин, и с пуговицей вместо носа, как у отца.
И рядом с ними высокий и соразмерный, с упругою выправкой римского гладиатора, с тонкою талией, перехваченной шарфом, Николай. Его голова словно высечена из мраморной глыбы. Этот казался красавцем. Он постоянно позировал, выставляя напоказ узкий овал юного, безусого лица и главную гордость свою: профиль, точеный и тонкий, словно вырезанный, подобно камее. Профилем на Екатерину похож.
Все четверо — фрунтовики. Унаследовали эту страсть от отца. Все четверо — яростные маньяки. Доходили до неукротимого бешенства перед воинским строем. Все четверо заслуживают жестокой расправы. Кинжал Ламбро Качони висит на стене и притягивает к себе нестерпимо!..
Черт побери! Не с кем поделиться заветными думами. Лунина нет. Закадышного друга Федю Вадковского загнали так далеко!.. Переписываться приходится эзоповым языком, все письма на почте читаются, оказии не подворачивается. Надежды на приезд его в Петербург нет никакой.
Алексей решил сам его навестить. Подал рапорт об отпуске в родные края по домашним делам — Орел от Курска не так уже далеко. Он был по службе на хорошем счету — в мае его произвели из корнетов в поручики, — и все же летом отпуска ему не дали. Лишь когда миновала пора лагерной жизни, учений, маневров, Алексей был отпущен, и даже на четыре месяца разом, с 10 октября, с внесением дат отпускных в формулярный список полка.
Подорожную он решил выправить до Харькова, так как Ахтырка располагалась меж Курском и Харьковом.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Ну и пыль! По каждой-то улочке, переулочке-закоулочке столбом вздымается пыль. Алексею ни разу не довелось еще видеть такого пылистого города, как Ахтырка. Чахлая зелень в убогих палисадниках припудрена бесцветной порошей, которую поднимают столбами и гонят толпы паломников, скитающихся по святым местам с котомочками да посошками. Притащились они к чудотворной богородице Ахтырской, в триумфальном великолепии воцарившейся в соборе Растрелли. Праздношатающиеся иноки Свято-Троицкого монастыря, до костей пропыленные, висляйничают, шныряя меж странников в поисках нечаянной поживы.
Вадковского в Ахтырке не было: он ушел с батальоном в уезд, в Обоянь. Пришлось возвращаться в Курск — двести с лишним верст.
Обоянь оказалась еще более пыльной стороной. Только богомольцев в ней не было. Зато кишмя кишели в ней мухи, откормленные, наглые, ленивые. Ловить их на лету первоклассным мастером был вестовой, сопровождавший Алешу. А половой из трактира каждую муху закапывал в землю в надежде, что сбудется поверье и прочие мухи тогда не будут кусатыми. Увы. Не помогало: спать можно было только, сообразуясь со временем мушиного сна.