— А вон, господа офицеры, глядите, градовитая туча идет, без дождя. Страсть-то какая!
Град налетел единым беспощадным шквалом. Градины били не зернами, не горошками, а словно пригоршнями, корявыми ледяными осколками. Они больно царапали кожу щек, рук, хлестали по темени, по плечам. Ямщик сокрушался. Беда небывалая — осенью град. Сколько озимых побьет он в полях!
Градоносная туча ушла так же внезапно. И на ее место принесло дождь-мокрягу, осенний, бесконечный, изнурительный, нудный. Скоро нитки сухой не осталось. Федя старательно оберегал скрипку в футляре, чтобы она не намокла. У Алексея в левом ухе стало болью стрелять. Федор повязал ему голову шарфом. Алеша запротестовал.
— Терпи! Тебя сейчас никто не увидит, за бабу не примет.
— Коли в правом ухе свербит, значит, к правде. А в левом — ко лжи. У тебя, барич, какое?
— Ах, не все ли равно?.. Правое, правое... — Алексей чувствовал сильный озноб.
— Подосенница, — возница опознавал болезнь по приметам.
В Курске у Алексея обнаружился жар. Боль в левом ухе, лихорадка и кашель так разыгрались, что Федику пришлось полкового врача вызывать. Тот уложил больного в постель.
Примирившись с болезнью, Алексей перестал с нею бороться и ощутил даже блаженство — за долгое время удается наконец отдохнуть, отоспаться. Можно позволить себе никуда не идти, не читать, не делать ничего, ничего. Вестовой Вадковского рядом, тут же крикни его — он все сделает, все принесет, даст пить, есть. Впрочем, есть не хотелось. Ничего не хотелось. Прапорщик Десанглен заходил. Но близость с ним плохо налаживалась.
Лежал Алексей в маленькой комнате, отделенной от главной легкою драпировкой; двери не было. Таким образом, общение с Федором, когда он был дома, не прерывалось.
Федик попытался было вслух прочесть ему свое донесение Пестелю — куда‑а там!.. Слова скользили, пропадали, опять выплывали, ползли, словно жирные мухи, прилетевшие из Обояни. Федик просил Пестеля прислать последний вариант Русской Правды... Он не верит в стойкость сил петербургского Общества, и считает необходимым поэтому удвоить старания. Мухи ползали по потолку. Писал, что ждет также устав Южного общества. Мухи запрыгали, завертелись, сознание опять затуманилось, и все снова стало плавать в болоте. Но вдруг вынырнули дерзкие фразы о нежданных восстаниях... военные поселения... так обещано Шервудом. И опять все пропало.
Алеша думал, что кузен прекратил свое чтение. Нет. Еще... Написал он о Бобринском, о типографии... что-то долго и, кажется, нудно... А ведь надо, надо было бы во все это вникнуть... Увы, сил уже не хватало.
На второй день Теодор пришел домой злым. Он узнал, что граф Николай Булгари проехал уже через Курск — вместе с братом Андреем и графом Спиро в Одессу направился, где долго пробудет. Неужели ждать его возвращения? Нет, уже теперь надо отправить с бумагами другого кого-то. Нешто Захару в Тагино написать? авось поправилась или начала поправляться матушка-то?.. Попытаться?.. И Вадковский сел за письмо.
— Я поеду! — предложил Алексей, ему страстно хотелось увидеться с Пестелем.
— Ты смеешься!.. Лежи уж. Знобилка тебя не скоро отпустит. И слабеньким будешь на первых порах. А подорожную, знаешь, как трудно нам выправить? Да и деньги на лошадей...
Подосенница ослабевала, но через день или два опять возвратилась и стала трепать с удвоенной силой. Вечером, в дождь, когда Алексею было особенно лихо, когда лиловые мухи так и порхали перед глазами, Вадковский вернулся домой возбужденный от радости: Джон приехал. Сейчас будет здесь.
— Ты представляешь, удача какая! Мы не помешаем тебе разговорами?
— Не-ет. Ты только занавеску задвинь.
Вадковский с вестовым по хозяйству захлопотали, спешили сервировать пристойный ужин. Звон тарелок, ножей, хрусталя отзывался в левом ухе тонкой, режущей болью.
— Я прошу тебя, Федик, — через силу сказал Алексей, — не говори своему другу, кто я такой... Ну, назови меня офицером моего же полка Бураковым... есть у нас такой... Бураков... он тоже был в Орле, проезжал через Курск...
— Ах, знаю... вспомнил... Тот, кто женится на Ушаковой. Член Северного общества. Что ж, если тебе так приятней, пожалуй. Но напрасно ты остерегаешься Джона. Сам увидишь его... и поймешь.
В дверь постучали. Вестовой пошел открывать. Послышались мягкие шаги. В щель портьеры Алеша видел, как вошел довольно высокий, стройный молодой человек лет двадцати шести в ладно сшитой шинели вольноопределяющегося унтер-офицера, снял фуражку и улыбнулся. Эта улыбка его сразу подкупила Алешу. Худое, аристократического склада лицо. На щеках чуть заметные ямочки. Профиль четкий, точеный, кожа белая. Да, такой не создан для фрунта.