— С добрым вечером!.. — Голос мягкий, гармоничный, тоже располагающий. — Ну и темень!... я еле дополз до тебя.
— Промок?.. Ну конечно промок. Снимай свой мундир. Садись немедля к столу, выпей рому. Иль коньяку? Сразу согреешься.
Чокнулись. Звон хрусталя...
И Вадковский затараторил вовсю, — возбужденный, веселый, каким даже в Тагине не был. С одной темы перепрыгивал на другую. Рассказал, что сегодня получены сведения из столицы — за краткое время в гвардии десять человек вступили в Северное общество. Потом заговорил о типографии Бобринского, потом — о конституции Никиты Муравьева, о том, что Никита не соглашается с Пестелем и даже думать не хочет об истреблении царской фамилии, потом — о Свистунове, потом — о Скарятине...
Все время звенела посуда. Чокались. Алексею лихо было после каждого тоста. Заметил однако: Шервуд почти не пьет ничего. Тот внезапно увидел мундир Алексея, висевший на вешалке: лейб-гвардии Конный?.. Кто же это такой в квартире у Федора? Федя ответил, как было условлено: Бураков. Верно, поручик лейб-гвардии Конного. В соседней комнате за занавеской лежит. Болен. Почти без сознания. Шервуд встревожился: можно ли при нем говорить?
— Ах, он не слышит! Да и секретов-то у меня нет от него никаких — он ведь тоже член общества, — Федик отдернул занавеску, вошел, взглянул на кузена. Потом тихонько вынул из футляра со скрипкой какой-то листок. Вернулся в столовую.
— Уснул наш больной. Кажется, крепко уснул. Вот, Джон, — сказал уже значительно тише, — я вопросы для тебя записал на бумажке. Итак, ответь мне, пожалуйста: какая главная причина, что заставляет сообщников твоих вступить в Тайное общество? И велико ли негодование этих двух твоих генералов, штаб- и обер-офицеров да нижних чинов?
Джон отвечал четко, вразумительно и спокойно. Засмеялся, когда Теодор спросил о мерах, о методе, которым он пользовался, чтобы открыть и вместе с тем законспирировать тайну существования общества. Шервуд ответил хоть и пространно, но очень толково. Федик тоже смеялся. Потом они спохватились и, взглянув на гардину, опять снизили голоса.
У Алексея перед глазами снова мухи начали всюду кружиться, летать, зеленые... черные... А вопросы меж тем продолжались, они журчали, подобно воде, льющейся из огромной бутыли. Каково свойство и состояние солдат?.. на военных поселениях, в частности?..
— Тебе, Джон, легче, как унтер-офицеру, разговаривать с ними. Ты — ближе, не то что мы, носящие эполеты да аксельбанты...
И опять все туманом подернулось...
Это Шервуд декламирует стихи из Рылеева? или Федор?
Какова численность войск, могущих оружие поднять?.. есть ли в числе членов такие, которые окажутся полезными в деле... самом опасном и трудном... в том особом, для коего нужно полное присутствие духа... и дерзостная решимость?.. В ушах Алексея вдруг зазвучала замогильным напевом подблюдная:
Шервуд поднялся, подошел, тихонько отодвинул портьеру и взглянул на больного. Алексей сквозь почти совсем закрытые веки увидел два острых и пытливых глаза, устремленных на него. Так смотрел бы всякий человек, остерегающийся, подозревающий, что кто-то посторонний слушает его заветные тайны. Шервуд подошел еще ближе к Алеше, наклонился, послушал дыхание. С такою же осторожностью вышел.
— В самом деле, он без сознания... этот твой Бураков. Он не заразный?.. На лице красные пятна...
— Да нет, обыкновенная лихоманка. Доктор ежедневно его навещает. Говорит, все идет своим чередом.
Тогда Шервуд вынул из потайного кармана своего щегольского мундира пачку бумаг.
— Вот. Я тебе, Теодор, приготовил подробные списки. Тут имена всех новых членов, их звания и чины, год и место рождения, проживания, характер, способности, настроение... мера негодования управлением государственным.
Вадковский схватил пачку бумаг, просмотрел ее быстро, весь вспыхнул от радости и обнял приятеля.
— Ты — неоцененное золото. Дай я тебя поцелую. Твоя работа увенчивается полным успехом. И притом ты обязан всем лишь себе самому, своему сверхъестественному влиянию в кругах военных поселений. А это для нас очень важно. Надпиши заглавие на документе и дату.
Послышался скрип гусиного пера, — нестерпимый звук для Алексея, — и Шервуд сказал:
— Вот. Готово. Нынешний день.
1825, октября 30-го дня, город Курск. Состояние военного поселения в Херсонской и Екатеринославской губерниях.