Компания Сани Плещеева заполучила к столу трех «египтяночек»: с ними, разумеется, гитариста. Одна из них сразу, залпом, выпила полный бокал тенерифа. Санечка даже ахнул при этом. «А ты сам, сам-то на таборного цыгана похож!» — сказала девица.
Когда все уже опьянели, когда трубочный дым навис с потолка, подобно приспущенным театральным поддугам из муслина, одна из цыганок вдруг поднялась, потянулась... Не торопясь поставила стул в центре зала и, опершись о него, негромко и протяжно запела горловым, низким, чуть хриплым голосом:
Из отдаленных углов комнаты стали примыкать цыганские голоса — один, другой, третий, — образовался хор.
Это была новая для Петербурга, подлинно — цыганская песня, недавно кем-то привезенная из бессарабского табора и переведенная на русский. Гитарный аккомпанемент из переборов вырывался порою самостоятельной фразой и захватывал хмельной, тревожно щекочущей болью.
и хор примыкал под гитарные перекаты:
Гул пьяных голосов в кабачке давно погас: слушатели сидели понурые, упиваясь звуками, угрюмыми, темными, как облака табачного дыма. И казалось, гости все превратились в рабов этой неведомой песни, опутавшей душу терпкой, густой, дурманящей паутиной.
Старый гусар, прежде хрюкавший, как свинья, теперь громко рыдал, сидя на стуле верхом, вытирая нос огромным фуляровым платком, черным от табака.
Плещеев тоже сидел пораженный. Но не пьяный угар и не бредовое марево песни его покорили: трезвым ухом он почувствовал в ней — особенно в гитарном сопровождении — отзвуки тех самых мелодий, верней, оборотов мелодий, которые властвовали над ним. Вот этот ход, вон та интонация — присущи ему. Она звучала и в Мальвине его, и в Бабочке..., и в романсе Не искушай... Мишеньки Глинки.
Откуда цыгане, эти дети природы, в дикой песне, только что привезенной из табора, не слышавшие никогда ни Бабочки..., ни Элегии Глинки, восприняли те же ходы, те же фразы и обороты?.. Нет, видно, такие музыкальные интонации реют над миром, над нашей эпохой...
Плещеев вдруг поймал на себе пристальный взгляд своего Сани. Тот тоже под влиянием песни стал трезвым. Он тоже уловил общность Невечерней и Бабочки. Чуткий он... Отец и сын поняли все в этот момент. Все было ясно без слов.
Потом цыгане пели русские песни, а Плещеев сидел и раздумывал о другом: как различны два его сына!.. Открытый, веселый, чуть-чуть легкомысленный Санечка и сдержанный, замкнутый Алексей, всегда молчаливый и сумрачный.
А Санечка некрасив. Толстые губы, как у отца, шапка черных, непокорных, курчавых волос, та же улыбка. Недаром в пансионе трех младших Плещеевых называли «жуками», «цыганами». Но как он сейчас чудесно смеется!
Пансионские-то связи оказались достаточно крепкими. Саня дружил до сих пор с Левушкой Пушкиным, особенно после скандала, когда того выгнали из училища. Дружил с Глебовым, Соболевским, — все трое взапуски «обожали» своего чудаковатого воспитателя — Кюхельбекера, даже после ухода из пансиона обхаживали наперегонки. Его вдохновенные речи, страстные беседы там, наверху, в бельведере, заходившие за полночь, запали глубоко в душу Санечки, восприимчивого ко всему доброму. И сейчас, в апреле, когда Вильгельм Карлович после долгой отлучки вернулся опять в Петербург, встречи с бывшими воспитанниками возобновились, большею частью на квартире брата его Михаила, в казармах Гвардейского экипажа, поблизости от Пушкиных, на Екатерингофском проспекте.
Михаил Кюхельбекер, младший из братьев, моряк, лейтенант, не так давно вернулся из трехгодичного кругосветного плаванья на шлюпке «Аполлон», и его рассказы захватывали молодежь.
Несколько раз он брал их с собой к приятелям морякам в Кронштадтскую крепость и познакомил с интереснейшей личностью — капитан-лейтенантом флотского экипажа Николаем Бестужевым, которого Санечка заочно знал уж давно: батюшка дважды привозил сыновей на спектакли офицерского театра в Кронштадте. Бестужев исполнял обычно центральные роли. После спектаклей давали небольшие концерты симфонической музыки, причем капельмейстером выступал тот же Бестужев, сам организовавший этот оркестр. И батюшка всем этим гордился, потому что когда-то был дружен с покойным отцом братьев Бестужевых.