Больше всего покорила Плещеева последняя часть, с хорами из Шиллера An die Freude! — К Радости!, — когда баритон вдруг разрывал оркестровую ткань и возглашал широким речитативом:
И хор вступал четырехкратным утверждением: «Радость, радость!»
Вскоре Плещеев узнал, понял, что его так подкупило в этой симфонии: поэт, создавая оду свою, обращался не к радости, а — к свободе! И только по требованию цензуры принужден изменить «Freiheit» на «Freude». Этот замысел Шиллера стал известен Бетховену. Но потому ли из-под пера глухого музыканта возникло произведение такой убедительной силы?.. «Ежели слова опасны, — говорил он своему другу, поэту Грильпарцеру, — то, к счастью, еще свободны ноты. Они полновластные заменители слов». Об этом поведал Плещееву Михаил Юрьевич Виельгорский.
Некоторое время братья Бестужевы, навещавшие частенько Плещеева, носились с мечтой исполнить Девятую симфонию силами кронштадтского оркестра. Но состав исполнителей был весьма ограничен, а главное — недоставало хоров. А как же исполнять Девятую без женских хоров?
Углубленные занятия музыкой были прерваны неожиданной вестью: пришло письмо из Курска от Феди Вадковского, который сообщал о заболевании Алексея. Все в доме встревожились, Александр Алексеевич отдал Тимофею распоряжение немедленно собираться, чтобы поутру выехать в Курск.
К вечеру прибежала взволнованная, вся трепетавшая Лиза, тоже получившая краткую весточку. от Вадковского, и начала проситься захватить ее с собой. Ведь не в первый раз ей за Алешей во время болезни ухаживать! Плещеев ей отказал, не желая обременять себя в дороге лишней обузой. Лиза принялась горько плакать и умолять его так неотступно, так убедительно, что он наконец согласился. Она еле успела забежать в театр и выхлопотать себе кратковременный отпуск.
В дороге, длинной, томительной, она вела себя скромно и тихо. На стоянках проявляла заботливость, помогала Тимофею стряпать наскоро домашние обеды, — когда она этому научилась? В Курске они застали Алексея в жару, все еще в лихорадке, хотя кризис уже миновал. Уход за больным на армейской, походной квартире Вадковского был, конечно, сугубо холостяцкий. Поэтому приезд отца оказался весьма своевременным. Алеша, несмотря на полную отрешенность, обрадовался нежданным гостям.
Дождавшись, когда жар чуточку снизился, лекарь позволил вывезти больного в утепленной кибитке. Тронулись в путь.
Плещеев предпочел остановиться не у себя, не в усадьбе Черни́, где дом стоял всю зиму нетопленным, а поближе — в старой, обжитой усадьбе матушки — в Знаменском. Матушка, былая красавица Настасья Ивановна, постаревшая, превратившаяся в «бабушку» и как-то ссохшаяся вся, переменившаяся даже характером, была счастлива видеть у себя сына и внука. Алексей, внесенный на носилках в его новую комнату — бывшую холостяцкую батюшки, увидев после долгой разлуки бабушку Настасью Ивановну, в полубреду прошептал, что она раньше как будто выше, крупнее была... Бабушка добродушно ответила:
— Утопталась я, родненький мой, утопталась. Столько в жизни стежек-дорожек довелось исходить!
Первоначально она и старые-престарые тетушки отнеслись к Лизе сторожко: кто-де такая, не служанка, не камеристка и не жена... полюбовница, что ли?.. Но постепенно Лиза скромностью поведения, самоотверженной заботой об Алексее, толковостью и сноровкой расположила к себе всех домочадцев.
Выздоровление протекало медленно-медленно. Наконец стал появляться интерес — к близким прежде всего и к природе! Настасья Ивановна, дряхлые тетушки, Александр Алексеевич — и Лиза более всех остальных — окружили Алексея беспредельным вниманием. Отец вслух читал ему книги, выбирая те, которые могли его заинтересовать, играл на виолончели, на фортепиано разнообразные пьесы. Внимание больного обострилось во время прослушивания отрывков из Девятой симфонии, в особенности после того, как батюшка ему рассказал о замысле Шиллера.
— Значит... не Freude, а Freiheit — свобода! — повторял больной и заставлял без конца играть ему и напевать хоры.
Больше всего полюбил Алексей строфу, не поддававшуюся переводу, как батюшка ни бился над нею. Она, по существу, означала: «Чудо соединит, что было жестоко разделено предрассудком; все люди станут братьями под нежными крыльями Промысла».