Наспех вместе с Барыковым, Суворовым и Ринкевичем еще раз прошлись по казармам. Солдаты отвечали спокойно и как будто сознательно.
Шесть. Опять играет труба.
Полк выстроен в Конногвардейском манеже. Еще не рассвело, но освещение на этот раз сносное — начальство сегодня не поскупилось на свечи и фонари. Посреди грандиозного здания — аналой с крестом и Евангелием, около него поп, отец Петр Поляков, в облачении почти что пасхальном.
Выстроились. До чего же любил Саня свой полк, когда он в парадном строю! Блестящие медные каски при черных блестящих кирасах, на которых белым крестом выделяются перевязи, лакированные, чистые, так же, как и колеты, лосины, сверкающие белизной. Ярко-красные воротники. И под седлами — чепраки из синего сукна с шерстяными желто-алыми полосками. Все на вороных лошадях. Загляденье!
Мгновенно, не дав войскам опомниться и чуточку прийти в себя, полевым галопом влетел в манеж на рослом вороном жеребце, при полных регалиях, в медной каске, с аксельбантами, командир полка, генерал-адъютант Алексей Федорович Орлов. В кивере, с нафабренными усиками, кокетливо закрученными вверх, бравый, решительный. Осадил коня на полном скаку, так, что он присел на задние ноги и врезался копытами в песок.
— Гвардейцы! — гаркнул Орлов. — Вас призвали сюда для присяги благоверному императору нашему Николаю Павловичу!
В задних рядах послышался ропот: «Мы уже присягали!..», «Не хотим присягать Николаю!..»
— Молча-а-ать! — опять загромыхал командир.
Тишина водворилась. Он снял перчатки, снял кивер и, перекрестившись широким крестом, подняв правую руку, торжественно произнес клятву над крестом и Евангелием, что отречение, дескать, Константина добровольно, а наследованье трона Николаем установлено завещанием блаженной памяти императора Александра Благословенного. Затем достал из-за красного, как кровь, обшлага две бумаги и принялся их возглашать. С обеих сторон к нему подошли два офицера с канделябрами, чтобы ему было светлее. Он читал отречение Константина и духовную покойного императора.
И тут Санечка оценил артистическое дарование командира Орлова. Он читал негромко, но внятно, делая паузы, отделяя каждую фразу, не позволяя себе на словах ни единого лишнего ударения, а подчеркивая только редкие, самые главные слова в предложении, — таково основное правило для тех, кто стремится, чтобы слушатель понял его. Где командир научился такому приему?..
Когда возникал в строю среди гвардейцев шумок, он не делал попыток его перекричать, заглушить, — о нет, наоборот, он останавливался и ждал, когда ропот утихнет. А если говор усиливался, он медленно отрывал глаза от бумаги, опускал ее и холодным взглядом смотрел на ряды. И тогда под этим взглядом все умолкали. Чудно! — абсолютно то же самое проделывал батюшка во время чтения в салонах рассказов и пьес... Но это — в салонах, перед рафинированными слушателями!.. А здесь, в казармах, перед фронтом кавалерийских солдат?.. Неужели всюду владеют одни и те же законы?..
У офицеров, держащих канделябры, давно затекли правые руки. В паузах между документами они позволяли делать себе передышки и меняли правую на левую руку.
Чтение кончилось. Все молчали. Орлов обратился к священнику и велел ему читать присягу на верность. Дрожащими руками отец Петр развернул мятую бумажку и, надев очки, начал слабеньким голоском что-то мямлить под нос себе самому. Орлов рассердился, выхватил у него документ и торжественно, медленно стал возглашать текст присяги, делая огромные паузы, чтобы гвардейцы могли не торопясь, вразумительно повторять вслед за ним каждое слово. А в паузах он вскидывал взгляд и острым глазом осматривал строй слева направо.
Санечка тоже смотрел на ряды слева направо. И, к ужасу своему, убеждался, что гвардейцы, почти каждый из них, повторяют, повторяют слова. Такова, видимо, сила гипноза. Так бывает обычно, когда толпа кричит «ура» даже ненавистному командиру. Боже, какой это позор! И Санечка тотчас крепко-накрепко сжал свои губы.
Потом все потянулись целовать крест и Евангелие. Офицеры сначала, солдаты — потом. Санечка видел, каким растерянным проходил мимо Барыков, как стыдливо отворачивался князь Суворов-Италийский-Рымникский, внук достославного генералиссимуса...
И тут Санечка сжульничал. Просто-напросто по-мальчишески сплутовал. Он опрометью помчался в нужное место, расстегивая на ходу пояс, перевязи, колет, — для виду, конечно. Там отсиделся, пока присяга не завершилась.