Солдаты, встречая его, не без хитрецы ухмылялись. Офицеры делали вид, будто ничего не заметили. Тем более что Орлов не стал дожидаться окончания церемонии и ускакал в Зимний дворец с докладом новому императору, что, мол, в Конной гвардии с присягой все благополучно. О, до чего им всем это существенно! Во дворце все крайне тревожились за исход процедуры.
Санечка снова почувствовал, как у него нестерпимо болит голова.
Но в этот момент в казармах появился Александр Иванович Одоевский, освободившийся от дежурства в Зимнем дворце, радостный, возбужденный, и рассказал, что в большинстве других гвардейских полков, где командиры не сумели проявить такой настойчивости, как Орлов, дело присяги протекало иначе. Московский лейб-гвардии полк оказал сопротивление, присягать не согласился и выступил маршем чуть ли не в полном составе на Сенатскую площадь. Тут в воротах не обошлось без кровопролития.
А на улицах сейчас народу множество множеств, пробиться к казармам удается лишь с великим трудом. Встретил Одоевский в толпе у Адмиралтейства Рылеева с Пущиным. Они вдвоем направились по Гороховой к казармам Морского экипажа, а ему, Одоевскому, велели вести свой полк, если он не успел присягнуть, на Сенатскую площадь.
Узнав о том, что опоздал, Одоевский помрачнел.
— Эх, не доделано нами! Надо меры теперь принимать, чтобы хоть на усмирение конногвардейцы не соглашались! — И тотчас отправился вместе с князем Суворовым и Барыковым в казармы к солдатам.
А Санечку потянуло на площадь. К восставшим. К тому же вчера был у него договор с приятелями гренадерами о взаимной помощи при выступлении. Как-то у них?.. Он велел оседлать себе лошадь, своего Воронка.
Но тут в ворота влетели простые извозчичьи сани. Из них, ругаясь, выскочил петербургский губернатор граф Милорадович, с запяток соскочил его адъютант, подпоручик Башуцкий. Оказывается, не имея возможности прорваться через площадь Исаакия, они пробирались в объезд — по Вознесенской, по Мойке, через Поцалуев мост.
Прибыли они в Конную гвардию по приказу самого Николая, поднимать ее на усмирение восставших полков. Но тут, в казармах, вдруг встретили сопротивление: никто не отказывался, но и не действовал. Солдаты заходили в конюшню и там пропадали. Генерал-губернатору пришлось самому, еще горячей чертыхаясь, отправиться в стойла, чтобы оттуда выволакивать разгильдяев.
Усатый кирасир, выведя свою лошадь, поставил ее во дворе на надлежащее место и хотел было отойти. «Ты куда?» — «Белые перевязи надобно на кирасу надеть, ваше высокопревосходительство». И где-то пропал, теперь уже безнадежно.
Санечка с наслаждением слушал поносную брань Милорадовича, выходившего из себя от гнева и ярости. Вернулся Орлов и угодил под обстрел его ругани по-французски, перемешанной с отборными словами по-русски. Потеряв на препирательства около часу, генерал-губернатор потребовал лошадь и ускакал. Адъютанту Башуцкому пришлось отправиться вдогонку пешком.
«Ну, теперь Орлов добьется своего...» — подумал Санечка и не стал дожидаться: Воронок его давно был оседлан, он вскочил в седло и беспрепятственно проехал в ворота.
Около казарм и на площадях, в самом деле, толпились массы народа. Пробиваться к Сенату даже верховому приходилось с трудом. С места на место перебегали служилые и чиновники, приказчики и купцы, студенты, ремесленники и дворовые... мальчишки, конечно, и бабы. Все бурлило, кипело, кричало. Шапки взлетали на воздух. В двух местах колошматил кто-то кого-то. Возбуждение было всеобщее.
На Сенатской площади, посредине, Саня мгновенно увидел — не мог не увидеть близ входа в Сенат — четкое боевое каре. Это — одно из излюбленных построений Суворова. Восставший лейб-гвардии Московский полк двумя второстепенными фасами каре был обращен к Сенату и к Неве, то есть к монументу Петра, двумя другими основными фасами — к Исаакию, огражденному широким забором, и к Адмиралтейству. Ждали прибытия подкреплений из числа других восставших полков.
Темно-зеленые мундиры московцев с ярко-красными пятнами лацканов, сплошь прикрывавшими грудь, с такими же воротниками и отворотами, белые брюки и лакированные белые перевязи, крест-накрест спускавшиеся из-под золотых погон до самых бедер, черные кивера — все это производило впечатление праздничное. Дух поднимало. Над ними высится монумент — всадник на вздыбленной лошади, простирающий властную длань в бескрайние просторы России...