— Знамена, не отставай! — кричал Панов. — Не подпускать к знаменам никого из чужих! Ура! Наддай, еще наддай! Ура‑а!
Впереди показался помпезный угол громадины Зимнего, коринфские двойные колонны и стройные статуи на кровле, устремленные вверх. Вот выступающий под пышным балдахином Комендантский подъезд, вот три въездные арки ворот. Что за чудо? Вход гостеприимно раскрыт. Арки заняты, правда, небольшим караулом. Но его возглавлял комендант дворца Башуцкий, генерал-лейтенант. А ведь в Плане восстания — вчера еще Николай Бестужев план подтверждал — был пункт о захвате дворца, об аресте всей царской фамилии. В глубине двора виднелись измайловцы, с ними московцы...
— Санечка, Санечка, ворвемся туда, авось императора с семьею удастся в плен захватить!.. Ребята! слушай команду!.. Левое плечо вперед, в ворота полным бегом арш!.. Отвага! Круши караул!
Вихрь движения, разбег и натиск гренадеров был так динамичен, что дворцовая стража дрогнула и немедля была опрокинута. Комендант Башуцкий, пытавшийся задержать бег наступавших, прижатый ими к колонне проема, получил несколько ударов ножнами по голове и упал. В глубине огромного двора в полном порядке стояли войска. Но они оказались совсем не измайловцами и не московцами. Это был батальон гвардейских сапер с ощетинившимся флигель-адъютантом полковника Геруа и маститым командиром батальона капитаном Витовтовым. О-о, эти не «Штюрля». При них с солдатами даже поговорить не удастся.
— Ребята, ошибка! — крикнул Панов. Это не наши! Налево кругом, на Сенатскую площадь! — И вывел своих гренадеров за ворота.
— Ах, Ванечка, милый! — говорил с сокрушением Саня, когда уже проходили Адмиралтейскую площадь. — Опять, кажется, неверно мы поступили! Нам следовало в бой вступить с батальонишком этих сапер. Ведь наши гренадеры — куда сильней, чем они. А те солдаты — саперы-то — в конце концов к нам перекинулись бы.
— Ты так полагаешь?.. Ах ты, господи, боже ж ты мой! Какого же я свалял дурака!
Лишь только поравнялись с углом последнего крыла Адмиралтейства, граничащим с Сенатскою площадью, то очутились за спинами усмирителей — преображенцев, стоявших четкими рядами лицом к монументу, а чуть левее... левее... первое, что бросилось в глаза... четыре пушки, направленные жерлами к Сенату и монументу Петра... с артиллерийской прислугою наготове... однако снарядов не было видно...
И только тут Саня заметил под прикрытием этих орудий высокого всадника на рослом коне. Юношески стройный, затянутый в узкий мундир, с холодным профилем римлянина. До чего красива его голова под треугольной шляпой с плюмажем! Это... это был Николай. Лицо землистого цвета, губы белые, как бумага... Саня раньше не знал, что губы могут быть такими бескровными. Глаза огромные, красные, воспаленные от бессонницы. Тут же — пешая свита высших командующих. Выделялся среди них Бенкендорф.
Слева в царя долетали время от времени сюда из толпы, прижавшейся к деревянной ограде Исаакия и взгромоздившейся на кромку забора, то скатанные из талого снега комки, то щебень, то еще какая-то рухлядь, не приносившая, по сути, всаднику никакого вреда, но пугавшая лошадь.
Чуть позади, на отшибе, стоял митрополит Серафим в облачении, обливавшийся потом, несмотря на мороз градусов в пять или шесть, и другие священнослужители. Нестройно, вразлад, они тянули тропарь:
— «Спаси, гос-поди, лю-юди тво-й‑я...»
— «Спаси, господи...» Мерзавцы!.. — бормотал Николай, глядя вперед, на Сенатскую площадь. — Скоты!.. проходимцы...
— «И бла-го-сло-ви достоя-яние тво‑е...»
— «И бла-го-слови...» смерды... чернь... вонючая сволочь... — Он думал, что никто не слышит его.
— «Па-а-абе-еды... бла-го-вер-но-му им-пе-ра-то-ру наше-му...»
— «Па-а-бе-еды... — машинально повторял Николай слова тропаря, — императору нашему... Ни-ко-ла-аю Па-а-лычу‑у...»
Монарх поперхнулся, но все же закончил:
— «Па-а-вловичу».
Тем временем Панов приводил в порядок и строил ряды своих гренадер.
За густою толпой, заполнившей площадь, Санечка сумел вдали разглядеть темно-зеленый монолитный массив колонны восставшего морского Гвардейского экипажа, возглавленного высоким, видным отсюда Николаем Бестужевым, и дальше, правее — на левом фланге каре, разросшегося благодаря пополнению, уже приведенному Сутгофом, серые шинели. Гренадеры прикрыли красные пятна лацканов и белые перевязи московцев. А вот Сутгоф и сам прогуливается в обнимку с Щепиным-Ростовским. Целуются, как на пасхе. А ведь и впрямь Светлое воскресенье!
В этот момент Николай увидел почти рядом с собой гренадеров из отряда Панова.