Они пришли депутацией от двух корпусов. Посланы испросить дозволения явиться на площадь полным составом, с оружием — на помощь восставшим. Хотят сражаться во имя свободы.
Бестужев на мгновенье задумался: эти птенцы рядом с усатыми гренадерами в революционном восстании — факт небывалый в истории народных волнений.
— Спасибо, спасибо за благое ваше намерение, — ответил он, тронутый до глубины души. — Но поберегите себя до лучших времен — для будущих подвигов!
И, расцеловав их, отправил обратно, проводив до угла. Толпа кричала им вслед: «Ура, ура, ребятки! Браво, кадеты! Ура!»
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Александр Алексеевич и Лиза в эти часы въезжали в Петербург по Московскому тракту.
Что тут случилось?.. Почему такая непривычная тишина?.. пустота?.. Люди, обычно сновавшие в это время по улицам, по переулкам, словно все вымерли... Уж не холера ли?.. Или скончался кто из царской фамилии? Не умершего ли императора привезли хоронить?.. Или... или... сердце захолонуло... Неужели — междуцарствие... и грянули... грянули беспорядицы... смута... сполошка... А вдруг — ре-во-лю-ци‑я?.. Боже ты мой!.. В голове Плещеева застучало множество, множество молотков...
Он вылез из санок, зашел в ближайшую лавочку — она была заперта. На соседней тоже замок. Сторож лаконично ответил: у Сената собрались войска. Стреляют.
Не заезжая домой, погнал к Сенной. Повернули на Садовую, на Гороховую, прямым путем — к Адмиралтейству. На Морской Плещееву с Лизой пришлось выйти и пробираться сквозь толпу пешими. Хотя и дул резкий ветер, в дорожном тулупе было тяжело и жарко идти. Народ вокруг волновался. Передавали новости из уст в уста. Все напряженно вглядывались в сторону Адмиралтейства и собора Исаакия. Ничего не было видно, но оттуда доносился равномерный гул толпы, похожий на морской прибой, то разрастаясь, то ненадолго стихая... Резкие выкрики, юношеские звонкие голоса... Сочувствие населения было явно на стороне восставшего войска. Лиза сразу потерялась в толпе. Плещеев прислушивался к разговорам. Волнение, восторг, торжество им овладело. Мимо пробежал полувзвод моряков по направлению к площади с обнаженными тесаками. Толпа расступилась, их пропуская. «На подмогу, на подмогу идут...» — заговорили вокруг. Послышались крики «ура». Женщины плакали. Радость, безудержная радость поднималась откуда-то... Ветер переменился, повеял теплым, весенним, нежным порывом. Как будто дыхание ландышей коснулось щеки, и Плещееву показалось, что его кто-то целует. Он воспрянул. И, задыхаясь, помимо воли, помимо желания, начал вдруг петь. Петь внутри, без единого звука... что-то... что-то крайне необходимое... сам не понимал: что́, что́ это он пел?
Невидимый оркестр ему отвечал. Почему-то хор загремел. Звучание гимна и этот оркестр казались столь явными, что пришлось оглянуться — нет ли вблизи в каком-нибудь доме в самом деле оркестра?.. Нет, все окна закрыты. Дворник посмотрел на него с удивлением: «Вам, сударь, кого?» Ах, значит, вся эта симфония ему только мерещится?..
Однако звучание все разрасталось. Да, то была музыка — гимн, прославляющий жизнь. И он казался каким-то очень знакомым... Ба! да ведь это — Девятая!.. как он сразу ее не узнал? Вот что звучало в нем, в сердце его!
Симфония К Радости!, то есть и К Свободе! Гимн торжества раскрепощенного человечества. Но они играют без капельмейстера?.. «Да, без капельмейстера», — ответил как будто чей-то голос сзади его. Однако сзади не было никого — показалось.
Звучание оркестра разворачивалось в музыкальное полотно такого богатства и блеска, такой сотканной из воздуха свежести, что от стремительного бега его инструментов захватывало дух...
Справа послышались крики. Он увидел чиновника в мундире, без шляпы, измаранного грязью, влекомого группою лавочников, дворовых. По лицу его стекала кровь... Рядом что-то грозно кричали. Мастеровые и разночинцы угрожали ему. Пробежал говорок: «Шпион... шпион... царский шпик». Его уволокли. Женщины возбужденно, гневно обсуждали событие.
И опять грянул хор — женские голоса. Но постепенно этот хор стал уходить куда-то вперед. Теперь он звучит в суровой дымчатой отдаленности. Плещеев пошел быстрее вслед за музыкой, почти побежал. Только бы от нее не отстать!.. Оркестр стихал, удаляясь. Плещеева пропускали, перед ним расступались — так властно и строго было лицо и весь его облик.
Он спотыкался. Кровь шумела в ушах. Сердце стучало. Наконец-то!.. Он догнал, догнал и хор и оркестр. Какая красота!.. Какая неукротимая энергия молодости!..
Послышался близкий залп множества ружей. Стреляют? Ах, да! Кто, кто стреляет?.. чужие?.. или — свои?.. Он-то знал, кто такие эти «свои». Вокруг заговорили: «Гренадеры отстреливаются... Их от Сената теснят...» Он понял, что гренадеры — свои. И вдруг почувствовал единство с этой толпой, с этим народом, с простолюдинами, мастеровыми, разночинцами, лавочниками... Этого ранее он не ощущал. Но сейчас, сейчас понял вдруг, что же, что именно их объединяет. Любовь. Любовь к отчизне. К людям ее, к свободе, к вольности, братству. Вот он, воочию воплотившийся в жизнь лозунг юности, лозунг великой революции, чуть ли не с молоком впитанный с детства: Liberte, Egalite, Fraternite. И пустяки, предрассудок, что эти слова звучат по-французски, их смысл, святой смысл — Свобода, Равенство, Братство. Он понятен и дорог для каждого человека, каждой нации, на всем необъятном шаре земном.