Флигель-адъютант Мантейфель был обозлен. Только что он вернулся из командировки в тот же Тульчин, куда его отправляли для доставления в Петербург капитана Майбороды, сообщившего важные сведения о Тайном обществе; в воздаяние точного исполнения данного поручения представлен Мантейфель к ордену Владимира 4‑й степени. Но вот его посылают опять по надоевшему тракту. Утешают тем, что дело еще более важное. Нет, адъютантом у Милорадовича служить было несравнимо вольготней.
Алексей знал Мантейфеля лично. Поэтому фельдъегерь, естественно, не вызывал никакого желания с ним разговаривать.
Алексей отдыхал. Нескольких дней, проведенных без кандалов, в терпимых условиях другого каземата, хотя и без «венецианского окна», блаженная баня, сносная пища — всего этого оказалось для отдыха недостаточно. Зато теперь свежий, живительный воздух, свет дневной, возможность видеть в оконце кибитки живых, передвигавшихся на свободе людей, слышать их голоса — боже, какое наслаждение! Цепи, в которые его опять заковали, уже не так обременяли — он начал к ним, увы, привыкать. Рука заживала. Казенная повозка на полозьях не отягощала его: в последние месяцы он отвык от удобств. Но флигель-адъютант Мантейфель без конца выражал недовольство, — что это, дескать, за арестант, который даже добротного возка не может купить? То ли дело капитан Аркадий Иванович Майборода! Но у Алексея в самом деле не было денег на приобретение новых саней.
Вначале он не обращал внимания на ворчание фельдъегеря. Но потом этот великосветский брюзга ему надоел, затем стал раздражать. Наконец, около Витебска, когда проехали верст уже около пятисот от столицы, нарушив молчание, он сказал Мантейфелю, что скоро-де Могилев, а там поблизости, чуть в сторонку, в Чечерске, его бабка графиня Анна Родионовна Чернышева безвыездно проживает. Можно заехать и выпросить у нее какую ни на есть самую комфортабельную колымагу — там, в каретниках, их целая уйма, и все без движенья стоят.
Мантейфель презрительно фыркнул: ему запрещено допускать разговоры с посторонними лицами, даже имя арестованного открывать не дозволено. Но когда возок у шлагбаума в самом Могилеве тряхнуло так, что ротмистр — он был очень высокого роста — стукнулся головою о кузов, то начал соблазняться мимолетным заездом к графине. Провести хотя бы ночку в удобной, мягкой постели, поужинать да позавтракать по-человечески... уж, конечно, стол у Чернышевой должен быть авантажный. Да и знакомство со знаменитой старухой, статс-дамой Екатерины, влиятельной, на милости щедрой, может ему сейчас весьма пригодиться. Надо только ее как-нибудь очаровать, он был мастером околдовывать женщин, особливо немолодых. Тут еще и аксельбанты помогут.
— Ну, так и быть, я согласен. Но только ответственность возлагаю на вас. Придется в Петербурге сказаться, что вы заболели.
— Никто не узнает о нашем заезде. Места там глухие. Только жандармов надо спрятать от глаз.
— Parfaitement. Мы их в зипуны переоденем. И головные уборы можно сменить. А проволочку во времени покроем последующей быстротой переезда.
Лишь только показались высокие курганы и древние земляные укрепления над рекою Чечерой, Мантейфель побрился, стал прихорашиваться, чиститься, пудриться. Проезжая медленно по городу, лежащему на возвышенном живописнейшем месте, заглядывал в окна, ибо узнал, что Чечерское староство было подарено Екатериной Великой первому наместнику края, покойному супругу Анны Родионовны, фельдмаршалу Чернышеву еще в 1774 году, а тот знатно отстроил его. Улицы прямые, обсаженные столетними липами. Огромная площадь с пятибашенной готической ратушей и пышным костелом по проекту Растрелли. В храм Рождества богородицы и храм Вознесения, который считается домашней молельной графини, Мантейфель даже зашел. О двух бесплатных больницах с аптекою, о женском пансионе для детей бедных дворян, состоящих на иждивении Чернышевой, он в книжечку записал: в предстоящем разговоре понадобится.