— Это не столь уж существенно. Со своей щепетильностью, дворянской корректностью вы не отважились бы бомбардировать Зимний дворец, Эрмитажный театр, опасаясь пожертвовать архитектурой и ценностями музейных коллекций.
— Затем, когда представился случай, — Захар начал увлекаться новыми мыслями, — мы не захватили дворца и не арестовали членов царской фамилии... Вовремя не оповестили Кронштадтский морской гарнизон. Он выступил бы за нас могучей защитой, заслоном, активною силой.
— Ты близок к истине, милый Захарушка, но только отчасти. Не знаю. Но я еще не додумал. Вдвоем с Луниным или с Пассеком мне было бы легче в том разобраться. Но мне кажется, во всем вашем движении кроется какая-то очень значительная и, пожалуй, даже роковая ошибка, пока еще неясная нам. Увы, лишь после длительного промежутка времени мы сможем прийти к справедливому выводу. Только история достигнет ясного представления обо всех событиях нашего времени.
— И все же, mon oncle, наше восстание и все движение в целом будут иметь продолжение. Наш порыв разбудит дремавшую мощь среди современников наших и тех, кто придет нам на смену.
Проснулся фельдъегерь, прекратил свидание и сразу увез осужденных.
В Петербурге давно ожидал возвращения батюшки жизнерадостный Алексанечка. В первый же вечер вручил ему новое, недавнее стихотворение Пушкина. Называлось оно Арион. В бесчисленных списках стихи распространились по городу. Алексанечка решил прочитать их батюшке вслух, наизусть.
— А ведь это, как я понимаю, иносказание, Санечка, — вставил отец. — Кто ж этот кормщик?.. Рылеев?..
— Нет, батюшка, думаю — Пестель... Вот дальше:
— Да. Хорошо! — Плещеев глубоко задумался. — Пушкин как будто единственный смелый и честный поэт, который остался...
Плещеев решил заняться разделом имений между четырьмя подросшими сыновьями и двумя дочерьми. Каждый получит очень скромную долю, но необходимо, чтобы они начали привыкать к самостоятельной жизни, к хозяйству и знали, какая скромная участь их ждет впереди.
Осенним солнечным днем Александр Алексеевич проходил по Летнему саду. В аллеях, как и всегда, резвились детишки. В сторонке, на одной из одиноких скамеек, он увидел друга юности, ныне знаменитого баснописца Крылова, сидевшего так, чтобы не смотреть на памятный дом, где в пору брожения молодого бурного духа размещалась его типография и он издавал журналы один за другим, дерзкие, полные выпадов против правительства. Но до чего же Иван Андреевич состарился, как он обрюзг, растолстел, поседел!.. Говорят, будто он обленился. Тихонько служит в Публичной библиотеке, не торопясь занимается только лишь библиографией. Да басенки изредка пишет, одну-две через год. В гостях чуть присядет — заснет. Вот и сейчас в публичном месте спит себе на скамеечке, опершись подбородком на толстую трость. Грузная фигура застыла, как монумент. Плещеев, не желая мешать его отдыху, хотел было пройти, но Крылов, не открывая глаз, вдруг окликнул его.
— Подойди сюда, Александр, присядь. Ты полагаешь, я сплю?.. Не-ет... Я нарочно глаза закрываю, чтобы не видеть дураков да подлецов, кто мимо проходят. Только вот на детишек посмотришь, ну, тогда еще слабенькая надежда затеплится: авось из них со временем путное что-нибудь да получится. Но нам с тобой сего не дождаться.
Плещеев ему рассказал, как 14 декабря на площадь Сенатскую к Бестужеву приходили воспитанники кадетских корпусов с просьбой разрешить им к восставшим примкнуть. А когда государь-император после коронования посетил Первый корпус и вышел перед построенными рядами кадет, то в ответ на его приветственный возглас: «Здорово, кадеды!» — юноши ответили ему полным молчанием. Ни один не крикнул: «Ура!» или: «Здравия желаем, ваше императорское...» Начальство корпуса перетрусило, заволновалось. Когда же взбешенный император выскочил в коридор из парадного зала, то за дверью чуть было не опрокинул стол. На столе было водружено пять игрушечных виселиц, и на веревках висели шахматные офицеры... Это уже не детские проказы да шуточки. А вечером кадеты в своих кулуарах в темноте потихоньку распевали последнюю строфу Марсельезы — Хор мальчиков. Там поются примерно такие слова: «Мы вступим на поприще их, если старших не будет на свете. ...Нам предстоит высокая участь отомстить или следовать им».