Жуковский обнимал Плещеева, целовал, благодарил.
Немного погодя Плещеев зашел в комнату Лунина.
— Ты мной недоволен, Мишель?
— Нет. Доволен. Вчера ты мне говорил, будто ничего в жизни не сделал и будто ты человек ординарный. Если бы на протяжении всего твоего бытия ты создал только одну эту песнь, то мог бы умереть с чистой совестью и спокойной душой, говоря себе самому: «Ради одного этого стоило жить». И никогда не называй себя больше посредственностью. А также суфлером. Это можно будет принять как... кокетство.
— Ты это серьезно, Мишель?
— Серьезно. Сегодня ты несказанно в глазах моих вырос, обрел былую значительность и — более того — стал для меня... снова незыблемым авторитетом. Как в детские годы.
— Мишель!.. Возьми мой кинжал.
— Не возьму.
— Возьми!.. Убей Бонапарта!
— Теперь, когда я думаю об убийстве его, каждый раз мне вспоминается Лёлик. Это новый анекдот в моей жизни.
— Алеша — и ты... Разве вас можно сравнить?..
— Нет! Не возьму. Но есть у меня к тебе просьба другая. Дай мне несколько страниц нотной бумаги. Зачем?.. Я перепишу твою музыку и увезу с собою в полк. Тихо, тихо!.. Сентиментальный чудак! Меня нельзя обнимать, — ты знаешь, я ранен... Да, на дуэли. Не спорь. А теперь утри свои глаза и пришли мне бумагу.
В передней послышались звонкие голоса:
— Полундра!
Это братья Алеши прибыли из имения Тагино. Были приняты и сданы на этот раз по строгому счету — по пальцам. Привез их учитель чистописания и живописи художник Маньяни. Вот поэтому-то сразу же после обеда всех в доме засадили в круговую портреты писать. Девочек не допустили, и они подняли рев.
Жуковский нарисовал Плещеева в профиль, удачно схватив его чуть прищуренные насмешкой глаза и саркастическую улыбку с язвительными ямочками на щеках. Взбив на темени задорный хохолок и ехидные бачки, подписал дату рождения его и оставил с проникновенною пространною надписью:
Нарисовал он также Лёлика на первой — чистой — странице заветного альбома с медным ромбиком. Упрямый подбородок, глубокие глаза и взбитый по моде кок, свисающий на лоб. Портрет оставил себе.
Жуковского все рисовали. Все, кроме Лунина, сидевшего тут же, но занятого перепискою нот. Батюшка сказал, что у Лёлика вместо Жуковского получился вывернутый наизнанку лимон, у Санечки — корова без рог, у Гриши — окрыление, у Петуты — покорежившаяся Спасская башня. Доктор Фор превзошел на этот раз себя самого — нарисовал акварелью, как Гриша определил, «геометрическое уравнение времени с тремя неизвестными». До такого фантастического абсурда мог додуматься мальчик! Анна Ивановна и Плещеев портретов своей работы не показали. «Скромничают... — подумали мальчуганы, — вероятно, сходство им удалось лучше всех нас». Маньяни трудился старательно, с вдохновением. Обещал закончить к утру.
Во время сеансов читали вслух рукописную копию новой басни Крылова, присланную Чернышевым. Ныне Крылов стал знаменитостью: семь лет назад в нем раскрылся талант баснописца. Дмитриев, теперь «патриарх российской словесности», разгласил всенародно, что басни — истинный род в сочинительстве Ивана Андреевича — наконец-то он «нашел себя». С шумным успехом шли в театрах его комедии и волшебно-комическая опера Илья Богатырь, в которой зрителей подкупала любовь Крылова к русской старине, к сказке, к повериям и поговоркам. А вот недавно с привычною смелостью и хитрецой, прикрывшись иносказанием, встал на защиту Кутузова в те дни, когда фельдмаршала повсюду третировали, — в басне Обоз противопоставил молоденькой хвастливой лошадке старого, опытного и терпеливого коня, который при спуске с высокой горы спас перегруженную горшками телегу.
— До чего же стал хитрым Крылов! Тебе, милый поэт, следовало бы у него поучиться...
Жуковский смутился. Лунин, ухмыляясь, ему объяснил:
— В вашей поэме, Василий Андреевич, сгинул куда-то император российский. Столько героев, а царя среди них — нет! Неужели вам не понятно, что в лучшем случае поэму из-за этого одного замолчат? Даже Крылов в прежнее время не избежал печальной участи прославлять самодержавцев.
Единственный Карамзин уклонился от славословий Екатерине. И пришлось ему в добровольной ссылке в деревне отсиживаться.
Жуковский, мрачный, ушел в свою комнату. Долго там пропадал. Работа не клеилась. Всего только восемь строк — императору, двадцать четыре — Кутузову. Неприлично?.. Ну и пускай.
Вечером Лунин сел к фортепиано и сыграл наизусть Певца... с начала и до конца. Пополнял его своими вольными вариациями. Плещеев не мог скрыть восхищения — каким пианистом стал бывший мальчуган!