— Тринадцать дней в лихорадке все же сказались, — говорил он, словно оправдываясь. — Отпуск взять заставила слабость. Ну как я мог таким следовать за главной квартирою? Хотя меня усиленно уговаривали остаться при штабе. Дали чин штабс-капитана. Обещали Анну на шею, просили только с месяц еще продержаться. Бог с ней, с этою Анной!.. Я предпочел возвращение. Записался-то я под знамена не ради награды. В то время всякий русский обязан был надеть военный мундир. Но увы! Судьба велела мне видеть войну во всех ее безысходных кошмарах. До Вильны я добирался — поверишь ли мне? — по горам вражеских трупов.
— Да, конечно, милый Базиль, война противна натуре твоей.
— Ты меня утешаешь. Мнение друга для меня — это закон. Друг — наша совесть. Друг для нас «второе провиденье» — так я писал, коли помнишь, в нашем Певце... А как твоя музыка? Положил ли еще что-нибудь на нотные завывания?
— Ужасные дьявольности воспеты мною по балладе твоей, в которой старушка ехала на черном коне и кто-то сидел позади.
— Ах, эти ужасы аглинские... По Роберту Соути: «На кровле ворон дико прокричал...» А я вот прибыл сюда с хилой надеждой, сам хилый теперь, чего-то все жду и живу.
Плещеев тотчас перевез больного в Чернь, но там он оставался недолго: Катерина Афанасьевна смягчилась — сдержала свое обещание: Жуковский переехал в Муратово, в свой флигелек. Он был счастлив — все-таки к Маше поближе.
Протасовы, Плещеевы и Жуковский тесно общались — сорок верст не так уж далеко для друзей... Частые встречи перемежались еще более частыми письмами.
Война в России закончилась, и армия, побеждая, сражалась теперь далеко за рубежом. Заговорили музы. Жуковский взялся наконец за перо, Плещеев сел к фортепиано. Сочинял романсы. Много романсов. Хотя и недомогал. Приступил даже к балладе Светлана. Ах, какая большая работа!
...Светлана, несмотря на колики, подвигается. И для того как скоро у вас оная Светлана перепишется, то прошу оную мне прислать, дабы вписать новое. ...поцелуй ручки всех тех, кто меня в Муратове помнит, разумеется, музыкальным манером: crescendo. Кто крепче помнит, тому ручку крепче целовать. Пухлых губ не целуй.
Святая Цецилия, деревянная статуя, заступница музыки, загадочно улыбалась ему... и вдохновляла. Напоминала о днях пылкой юности, о радостях первых музыкальных набросков... Органные трубы любовно держала в руках... Взгляд был устремлен в неведомую, иллюзорную даль.
Невский проспект, дом Екатерины Ермолавны Блудовой, близ Аничкова моста, Литейная часть № 177
...Есть у меня здесь добрый, любезный приятель Плещеев, с которым часто вместе соединяем поэтические силы. Он воспламеняет меня своею музыкою, а я — стихотворец для его музыки. Оберон занимает меня поутру, а ввечеру перевожу и теперь занят Мендельсоновым Федоном...
...Я сегодня опять принялся за милую свою работу Светлановну, а то вчера что-то не клеилось.....
...Друг любезный! Сделай милость пришли мне Пустынника и даже Журавлей. — Я в таком, что называется по-итальянски Эстре, что верно в миг кончу одну из сих балладочек.
...Поцелуй за меня милые ручки! а не милых не целуй! Ты уже сам знаешь, как эти карамели распределяются.
Твой верный раб, то есть вран черный
А. Плещеев
Взволновали вести о повсеместном успехе Певца в русском стане. Получено было сообщение, что вдовствующая императрица Мария Федоровна высказывала баснописцу Дмитриеву свое восхищение, пожелала получить автограф. Пришлось каллиграфически переписывать, отправлять, приложить почтительный ответ... с благодарностями... в стихах, разумеется... Дошли также известия, будто она приказала Бортнянскому, «директору вокальной музыки», разучить эти стихи как хоровую кантату для исполнения Придворною певческою капеллой.
Александр Иванович Тургенев звал Жуковского в Петербург. Писал, что ему надо служить. Тем более — он числится штабс-капитаном в отставке, имеет почетный диплом доктора философии. Но Жуковский ответил, что у него денег нет на поездку. И это была сущая правда. Он весь истратился, будучи в ополчении. Служить надо, конечно, чтобы иметь кусок хлеба, но сейчас он ничего иного не желает, как жить в деревне, наслаждаться свободой и писать с вольным духом... Служить?.. Нет, ни за что!.. В беседах с Плещеевым с отвращением вспоминал о давней службе своей в Главной соляной конторе, в годы, когда только-только окончил Благородный пансион.