— Представь себе эту гнилую контору. Я пишу на куче бухгалтерских книг. Вокруг меня голоса толстопузых, перепачканных или разряженных подьячих; перья скрипят в руках этих соляных анчоусов и оставляют чернильные следы на бумаге; вокруг меня хаос приказных. И так каждый день.
С душевным содроганием вспоминал свой арест... в восемьсот втором году... Арест длительный, унижающий. Одни допросы прокурора чего только стоили!.. Он был оскорблен и осенью начистую отказался от предложения Андрея Тургенева и его батюшки вступить на новую службу. Уехал в Белёв, в Мишенское и шесть лет после этого крайне редко наезжал в Москву.
Однако Жуковский тотчас спохватился и просил своего друга «черную рожу» никогда не вспоминать более этого случая... Все теперь позабыто, и считанные люди знают о том...
Служить, служить... увы, служить надо, надо, конечно, — не только деньги, но и положение в обществе определяется службой. Служба может оказаться щитом, чтобы рассеять всякие вздорные сплетни. Ведь среди знатных чиновников Жуковский прослыл либералом. А по мнению Растопчиных да Шишковых, так якобинцем. К тому же он еще задумал отпустить на волю своих крепостных — белёвского Максима и его детей. Начал хлопоты. О них разузнали, конечно. На такие дела смотрят косо. И хлопоты мерзкие.
— Подьяческая волокита. Похоже, несчастный Максим со своими детьми принужден будет всю жизнь носить оковы раба. А ведь человек создан свободным:
(«Свободен, свободен человек, даже если бы и родился в цепях».)
Это Шиллер сказал в Словах веры — Die Worte des Glaubens. Гм... эти две строчки цензура в переводе не допускает к печати. Ах, Шиллер! Шиллер!.. «Ernst ist das Leben, heiter ist die Kunst!..» («Жизнь сумрачна, отраден свет искусства!..»)
Как раз в это время пришло письмо от Сергея. Только-только принялся он за учение в Греко-латинской академии Чудова монастыря, как было получено распоряжение его нового хозяина, наследника той самой барыни-ханжи, которая приказала Сергею идти в чернецы. Она не так давно умерла. Сыну ее понадобились грамотные мужики, умевшие писать и считать, и Сергея вызвали в деревню. Засадили в контору за составление счетных ведомостей. С грустью отрывался он от наук, но разве можно было перечить пожеланию новых господ?.. Село было новое для него — в Тамбовской губернии, вдали от прежней деревни, где проживали родные.
Лёлик был в отчаянье: во время войны он так привык считать своего дружка человеком свободным, уважал его знания, обретенные в школе, а теперь...
Всеми средствами пытался Плещеев отвлечь сыновей от темных сторон русской жизни. Достаточно и того, что сам он из-за этого в юности своей так настрадался. Теперь вместе с Жуковским стремился целиком погрузиться в фантастический мир, мир вымыслов, сказок, поэзии, а главное — музыки. И это помогало порой, но, увы, ненадолго.
В переполненном зале деревянного усадебного театра, под аккомпанемент обновленного оркестра, Анна Ивановна пела новую балладу своего мужа — Светлана на слова Жуковского.
Музыкальное вступление начиналось народною песней — святошной, подблюдной, гадальной: «Слава на́ небе солнцу высокому, слава!»
Вот запели подблюдную песню рожки, сочно и нежно: «Катилось зерно по бархату, слава, слава!» — и сразу показалось, что вовсе не рожки, а чьи-то глубокие и низкие голоса выводят без слов эту неприхотливую мелодию седой старины.
А затем несложно, бесхитростно вступила Анна Ивановна и повела уже новую музыкальную тему Светланы:
Рожки со своею подблюдной перешли в подголосок. А музыканты — все мужички, гордые тем, что барами исполняется их привычная простонародная песня, несли мелодию уже сами, вкладывая в нее всю душу свою. Поэтому капельмейстеру — Александру Алексеевичу — незачем было и дирижировать; оставалось только послушно идти за оркестрантами, будто не они были его крепостными, а он — их покорный батрак.
Властно воцарилась тема подблюдной: «Крупен жемчуг со яхонтом, слава, слава!» — и Анна Ивановна, также ей подчиняясь, ясно, светло начала нанизывать прозрачные слова Жуковского на ниточку уже новой, хрупкой мелодии.