так пела она, вся окунаясь в эту звуковую стихию народную. И снова мерещилось, будто поет не она, а другой человек — простоволосая русая девка с алым румянцем на круглом загорелом лице, с обнаженными по локоть смуглыми руками, вся озаренная солнцем.
Смена насыщенных драматизмом событий в балладе Жуковского слушателей захватила. Светлана видит страшный сон:
Одна за другой проносятся картины ночного кошмара. Ах, какого кошмара! Прочь!.. прочь!.. «Vorbe!», как в Фаусте у Гёте... В оркестре после фантастической, напряженной, стремительной скачки жениха на коне-привидении наступает наконец катарсис, разрешение, облегчение... Бредовый сон растаял. Явь утвердилась. Зазвенели звонкие бубенцы, к церкви примчались резвые санки... Снег, солнце... празднично раскрываются двери... И разгулялась русская ширь в звучании свадебных обрядов и игрищ... При колокольных звонах и перезвонах вдруг рявкнул бас пекаря Памфалона. И так могуче загрохотало его «многолетие», что в саду в паническом ужасе вспорхнули с деревьев иволги, малиновки, зяблики и унеслись. И вовсю торжествует подблюдная:
В завершение оркестрового форте к усадебному театру примчались с громким лаем собаки. Хохот, аплодисменты. Требовали, конечно, повторить «многолетие» — теперь уже многолетие в честь дня рождения Анны Ивановны. Так праздновалась ее дата в первый год после освобождения отечества от врагов.
К Плещееву Жуковский подошел:
— А ведь ты, черный вран, и впрямь музыкой своей доказал мне, что Светлану мою надо в редакцию Вестника Европы отправить. Нынче ты, любезный негр, опять сам себя превзошел. Ведь это первая вокальная баллада в России. Я узнаю музыку немцев: Иоган Андре положил на голос Ленору по Бюргеру, Иоган Цумштейг Дочь пастыря из Таубенгейма, Рыцаря Карла фон Ейхенхорст, — но все это музыка вялая, сердец она не затрагивает. Тут у тебя, копченая рожа, что-то другое... Впервые...
— Я ведь баллады и раньше писал. Ночь в чухонской избе по Львову. Певца в русском стане хотел в балладную форму облечь.
— Но ее всю целиком солдатики русские не одолели. Одна только строфа привилась. Сложно. Для большинства.
Но теоретическая беседа не удалась: веселье праздника перехлестывало через край.
Ну, сегодня Плещеев отвел свою душу. Опять в саду склонялись перед Анной Ивановной в поклонах деревья и весь парк сплошь был разукрашен вензелями с французскими — французскими! — «N». В роще построена крепостная стена, окруженная рвом, за ней — целый город с павильонами, цветником, рынком, с камерою-обскурой. Ряженые цыганки-гадалки предсказывали каждому гостю судьбу, торговки одаривали приглашенных затейливыми сувенирами, меж кустов плясали голенькие амуры, мальчики, девочки, крепостные «богини» читали стихи в честь Анны Ивановны. Ее дочки тоже приняли участие в кордебалете и всех умиляли. Стены картонажного города, окруженные рвом водяным, взлетели на воздух и рассыпались блистательным фейерверком. И опять матушка Настасья Ивановна упрекала сына за мотовство, предрекая ему разорение.
Гостей в этот год съехалась тьма-тьмущая. Из Тагина прибыла семья Чернышевых в полном составе. Горделивый Захарушка, Александрин, три брата Вадковских. Приехали, конечно, Протасовы с новым своим гостем, поэтом-сатириком Александром Воейковым, другом Жуковского по Благородному пансиону. Гундосый, хромой и уродливый, вечно насмешливый и ехидный, он обхаживал Сашеньку, младшую дочку, а еще более — ее матушку, прикидываясь одиноким, бесприютным скитальцем, тоскующим по семейному счастью.
В разгаре веселья вдруг грянула пушка — та самая старинная плещеевская пушка, оставленная графине Чернышевой для действий против врага. Молодой бомбардир, крепостной Чернышевой, доставил ее в усадьбу Плещеева.
А потом в саду, уже в темноте, при свете фонариков, доктор Фор и два пленных французских генерала пели вновь сочиненное трио, прославляя дружбу людей всех наций — наперекор политике узурпаторов и честолюбцев.
— Бранль! Бранль! — закричали вокруг.
Бранль — это веселая народная пляска, и слова для нее были написаны Плещеевым вместе с Жуковским — одна строфа по-французски, другая по-русски.
Когда заиграли эту старинную бургундскую песенку, шаловливую и задорную, лишь только флейты, заливаясь, засвистели вовсю и зазвенел тамбурин, тотчас вспорхнули девицы, к ним с горящими факелами подскочили прыткие юноши, и на подстриженном газоне заплелись, закружились гирлянды народного танца, напоминавшего старую аллеманду. «Halla, halla, he, he, he!» — возглашал запевала.