— А кто во главе нового министерства?
— Конечно, любимец царя — князь Александр Николаевич Голицын.
— Хм... — еще ехиднее усмехнулся Воейков. — Следовательно, наш милейший Александр Иванович Тургенев, друг закадычный Жуковского, да и ваш, Александр Алексеевич, будет теперь, как директор Департамента иностранных вероисповеданий, под началом Голицына?
— Да-а... Бедный Тургенев!
— Ну, не-ет, Тургенев не бедный. Тургенев всеяден. Теперь влияние и значимость Тургенева еще более упрочатся.
Но тут Воейкова позвали играть — настал его черед. Хромоногий и кособокий, он промахнулся сразу перед вторыми воротами, попытался поставить шар в позицию, но и это не удалось. Плещееву показалось, не выпил ли он за обедом лишнюю рюмку. Махнув сердито рукой, Воейков вернулся к скамеечке, всерьез обозленный на молоток, на игроков и на себя самого.
— На кой леший мне сдался этот крокет! Забава для недорослей и вольноплясов! Рассказывайте дальше, Плещеев, что там пишет Жуковский.
— Прислал он стихи. Нет, не свои. Какого-то молодого поэта. Только-только в июне выпущен Царскосельским лицеем и на днях вступил служить — в Коллегию иностранных дел, где я тоже некогда, при Безбородке, подвизался, — бр... там этот юный поэт скоро превратится в подьячего... его фамилия Пушкин, он племянник Василия Львовича Пушкина, тоже поэта.
— О юноше Пушкине мы уже в Дерпте слыхали, — сказала Мария Андреевна, недавняя Машенька. — Списки стихов его ходят у нас по рукам.
Плещеев развернул лист бумаги, но тут его позвали играть. Он отказался: после кончины Анюты ему было трудно — и как-то невместно — принимать участие в общих забавах. Однако молодежь его обступила и заставила взять молоток.
Шар покатился. Сам на себя удивляясь, Плещеев, удачно крокируя, миновал одно за другим все воротца и вышел в разбойники. Раздались рукоплескания. И тогда невзначай вошел он в азарт. Вдруг почувствовал, что все его мускулы, все тело ему повинуется, как в юные годы. В крамольной роли разбойника он стал носиться с шаром по площадке, разгоняя всех противников далеко за пределы игровой черты. Он испытывал почти наслаждение: широко-широко размахнуться тяжелым молотком и потом с разлету что есть силы ударить. Шары отлетали на огромное расстояние за дорожку, в густую траву, за деревья. Поэтому многие там застревали.
Шар Александрин Чернышевой оказался в кустарнике. Когда настал ее черед, она ударила, но напрасно: густые побеги смородины остановили бег ее шара, и он откатился обратно. Александрин рассердилась.
— Я и не знала, mon oncle, что вы можете быть таким... недоброжелательным, — сказала она с дрожью в голосе.
Плещеев даже смутился.
Но тут по-французски, достаточно громко, начал считывать по бумажке Воейков, очевидно что-то цитируя, с колючей иронией:
— Я знаю, что гнев — ошибка слабой души, которая не может с собой совладать. Ежели я не умею сама себе подчиниться, значит, я раба своей вспыльчивости. ... Даю честное слово, что я себя заново образую. А ежели я еще раз загорячусь, то в открытую готова признаться в бесчестности перед всем человечеством...
Услышав эти слова, Александрин побледнела. Ее высоко поставленные узенькие брови и чуть припухлые в середине тонкие губы затрепетали. Она хотела что-то спросить, возразить... Но в этот момент сломя голову прибежала самоварная девка и позвала компанию чай пить. Саша и Машенька всех заторопили, напоминая, что матушка просто не выносит, когда опаздывают к накрытому столу.
Катерина Афанасьевна была далеко еще не стара — ей исполнилось всего сорок семь. Однако с тех пор, как ее Машенька вышла за профессора, доктора Мойера, и уехала в Дерпт, а ее Сашенька вместе с мужем, Воейковым, добившимся кафедры в Дерптском университете, тоже туда переселились и взяли с собою любезную маменьку, она почувствовала себя отжившей старухой, надела ватный пеньюар, бабушкин чепец и завела себе в Дерпте роскошное кресло, низкое, мягкое, с высоченною ушастою спинкой, с пюпитром для книги и подсвечником передвижным. На его широкие подлокотники можно было поставить кофейный прибор. Такое кресло называлось «во́льтеровским», по имени английского фабриканта мебели, изобретателя Уолтера, — никак не по имени Вольтера, философа и поэта. Она стала возить кресло с собой за тысячу верст — из Дерпта в Муратово, туда и обратно, — даже сейчас, на время кратких летних вакаций, когда вся семья решила навестить родную усадьбу.
На этом низеньком вольтеровском кресле Катерина Афанасьевна сидела за чаем, еле видная над столом. А на столе были расставлены бесчисленные вазочки, низенькие и высокие. В них множество разного сорта варенья. Для молодежи в Муратове чаепитие — сплошное раздолье, — ешь сколько хочешь, какого хочешь варенья. Для печенья и пряников места на столе не хватало. Поэтому были придвинуты еще два добавочных столика, чтобы как-нибудь разложить струдели с маком, с шафраном и тмином, бриоши по-аглински, дзяды рассыпчатые, сухари на простокваше, египетские плетенки, гедульдкухены по-франкфуртски, архангельские колобки и — обертух! Около прибора Воейкова бутылка домашнего рома из вытяжек украинского сахарного тростника. Чаепитие в доме Протасовой было священнодействием. Молодежь набросилась на лакомства с приглушенным урчанием маленьких зверьков. «О наивные радости наивного бытия!» — воскликнул Плещеев.