Когда рты занялись поглощением сладостей, Мария Андреевна обратилась к Плещееву с просьбой все-таки прочитать вслух новые стихи недавнего лицеиста, присланные Жуковским.
— Стихи не закончены, это только маленький набросок чего-то большого. Однако, ежели хотите, прочту.
— Пушкин, видимо, сомневается? — перебил запальчиво, как и всегда, Федик, младший Вадковский. — Значит, по его мнению выходит, что нету у нас...
Но кругом зашикали на него.
— Вот и все. На этом стихи обрываются. Пока нет ни развития мысли, ни ответа на мысль. Жуковский на лету, на слух, записал.
— Ну, что бы там ни было дальше, но... Теодор верно сказал, — вдруг заговорила взволнованно, как и всегда, Александрин, — Пушкин молод еще, плохо знает общество наше. Есть в отечестве у нас... есть герои... Война памятна до сих пор... Люди с благородной душой существуют... есть... с душою возвышенной... с верным умом... и свободным... свободным... Она захлебнулась в избытке эмоций и, оборвав себя на полуслове, умолкла.
Воейков тем временем перелистал свою маленькую записную книжечку и начал быстро читать несвязные французские строки, подражая задыхающимся, скачущим в обрывистых ритмах интонациям Александрин:
— ...Я говорила, говорю и буду говорить, и пишу, что нету большего несчастья, как обладать горячей, сумасбродною головой. ...я буду такою всегда, я неизменна, я сумасшедшая, когда рассержусь, сумасшедшая, когда я грущу, сумасшедшая, когда веселюсь с моим несчастным характером...
Александрин слушала, вся помертвев, вытянувшись, словно тростинка. А Воейков, будто не замечая ее смятения, продолжал:
— ...Результат — экстравагантность. Эта черта сумасбродства присуща всем членам нашей семьи. Но когда мне говорят, что я умна, то роковым образом ошибаются, ибо, чем более я не права, тем более вру, то есть ловко обманываю.
— Что это?.. что это... откуда у вас?.. — зашептала Александрин, с глазами, полными слез. Но Воейков не слушал:
— ...И чем больше глупостей я говорю, я знаю, что все же лучшая дорога, прямая, свободная, — откровенность и благородство. И они отныне будут принципами моими и моими эмоциями.
Порывисто поднявшись, так что стул упал, Александрин посмотрела в упор на Воейкова прищуренными, презрительными глазами. На низком, бархатном регистре, для всех неожиданно, крайне спокойно и тихо сказала:
— Вы, Александр Федорович, о‑мер-зи-тель-ны. Вы гадкий, подлый карла. Вот вы кто! — И ушла.
Присутствующие недоуменно замолкли. Воейков тихонько хихикал — и все поняли, что здесь виновата бутылочка, стоявшая перед ним.
— Ни-че-го не понимаю, — заговорила Катерина Афанасьевна. — Что это вы такое читали, Александр Фе-о́-дорович? — Она сделала ударение на «о».
— Я читал две первые страницы Дневника Александрин. Или, как написано на титульном листе, Горячительную лихорадку Александрин Чернышевой, начатую год назад в Гатчине, на даче...
— Что такое?.. Почему она находится у вас... сия лихорадка?
— Лежала в гостиной, беспризорная, видимо, забытая автором. Я выписал то, что мне показалось забавным.
— За-бав-ным?..
Все молчали. Поступок Воейкова не подходил ни под какие первобытные нормы порядочности.
И вдруг не вставая тихонько заговорил — Плещеев так и обмер, — заговорил его Лёлик! молчальник! самый сдержанный и скрытный среди молодежи. Алеша сказал всего только несколько слов, теребя и комкая кружевную салфетку: