— Это особый вопрос, почтенная Катерина Афанасьевна. Сейчас не будем о том говорить. К нему обратимся в иной час, в иной день. Но ныне я хочу лишь сказать, что граждане с возвышенной и «пламенно-свободной душой» уже появились в России, их немало теперь, и вам еще придется с ними встречаться не раз.
в Санктпетербурге, в доме Его Сиятельства князя Александра Николаевича Голицина близ Аничкова Дворца — а Вас покорнейше прошу доставить письмо сие — Василию Андреевичу Жуковскому.
Чернь, сего июля 31-го, 1817
Милый брат, Друг родной! — Я скажу тебе только два слова. — ...решаюсь ехать наперед с одним Лёлею на почтовых; я выеду седьмое августа, следственно, через 8 дней могу быть в Петербурге и обнять тебя. — Милый брат! — Третьего дня минуло 6 недель, как я потерял моего Ангела. Грусть мою ничто уменьшить не может. Увидеть тебя будет для меня радость! — Прости милый брат. Обнимаю тебя крепко!
Твой верный брат и Друг
Александр Плещеев
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Двух дочерей и сиротку, воспитанницу Анны Ивановны, Плещеев препроводил временно Мойерам, а они увезли их с собою в Дерпт, чтобы вернуть отцу, когда ему удастся в Петербурге подготовить для них места в институтах и пансионах. Трех сыновей оставил пока на попечении доктора Фора в Черни́. Отправился вместе с Алешей, на два дня заехал в Остафьево — подмосковное поместье князя Вяземского, где временно гостил Карамзин, а Тимофея отправил передовым в Петербург, чтобы нанять там и подготовить подходящую для всего семейства квартиру.
Усадьба Вяземского была богатейшая. Обширный парк, аллеи раскидистых лип, двухэтажный дом с портиком из шести колонн с коринфскими капителями. Две открытые колоннады соединяли дом с флигелями.
Князь Вяземский принял Плещеева с сыном в своем кабинете. После первых приветствий и сочувствий по поводу утраты Анны Ивановны сразу заговорил на тему сугубо политическую. Видимо, она его бередила и больно затрагивала.
— Царствование «Александра Благословенного» как началось, так, видно, и закончится военным парадом. — Вяземский говорил с привычною колкостью, и очки его сердито поблескивали. — Император любит парады, эффекты. Хочет, чтобы в глазах иностранцев наша страна походила бы на государство свободное. О, как для него важны глаза иностранцев! Однако приятная видимость русского правительства, либерального, свободомечтательного, всего лишь — внешняя форма. Он с радостью согласился бы дать свободу целому миру, но при условии, чтобы все беспрекословно подчинялось ему. Черт бы побрал его угодливость перед мнением европейцев!
— Почему же тогда ты все-таки едешь в Варшаву служить?
— Много причин. Во-первых, я прокипятил в карты полмиллиона. Во-вторых, Новосильцев, друг юношеских лет императора, ныне в Варшаве. Он — полномочный делегат при Правительствующем совете Царства Польского, — ишь, должность какая, на одном дыхании и не выговоришь. А Новосильцев зовет меня и соблазняет прожектами либерально-конституционными. Кон-сти-ту-ци-он-ны-ми!.. Чуешь?.. Получил он секретное указание «самого» — заняться составлением «Государственной уставной грамоты Российской империи» — тоже для произнесения дых нужен глубокий. Сиречь, следует понимать, это — все-таки конституция. Конституция! Заветное слово. Дает живейшее направление мыслям. Ибо начало законной свободы я почитаю надежнейшим залогом благоденствия об-ще-го и част-но-го.
«Благоденствие... общее... частное», — с горечью думал Плещеев, — как часто приходилось слышать эти слова в дни моей юности! Разумеется, опять будет обман. Но стоит ли разочаровывать князя Петра?.. Да его и не переубедишь. От роду двадцать пять лет, а тверд. И насмешлив. Не потому ли, что тоже у иезуитов воспитывался, но только в другом пансионе? Ишь как упрямо выдвинул нижнюю челюсть! А голубые глаза добрые, но глядят исподлобья — просто хочет запрятать в очки всю мягкость души и прикрыться личиною желчного, саркастического, беспощадного скептика. Валяй, валяй, все равно не поверю».
Плещеев не мог не заметить, что стол в кабинете сплошь завален газетами, испещренными карандашом. Улыбнулся. Множество вырезок. И Вяземский засмеялся.
— Газеты?.. Да, Александр, вишь, сколько газет? Лёлик, и ты посмотри. Ныне поэту искать вдохновение надо в газетах. Прежде поэты блуждали в эмпиреях метафизических, теперь чудесное — на земле. Создавать народную, гражданскую поэзию, даже поэзию политическую — вот наша цель. Кроме газет читаю эти вот книжицы по политической экономии. Ты, Лёлик, знаешь, что это значит?.. Николай Тургенев считает, что политическая экономия прививает методы делать людей счастливыми вопреки им самим, приучает любить правоту, свободу, уважать класс земледельцев. Она осуждает насилие, самовольство, и тогда само собою становится ясным, что все блага человечества основаны — на свободе.