К удивлению князя, Лёлик интересовался этою темой и сказал, что основам политической экономии его вместе с братьями обучал доктор Фор.
— Вот и прекрасно. Из книг политической экономии мы извлекаем пищу для вдохновения. Поэт так же, как и оратор, обязан быть стражем интересов народных. И блага общественного!
— Растопчин обозвал тебя, Петр, некогда «стихотворцем и якобинцем». Вижу, эта кличка прилипла к тебе. Я вот только добавил бы: стихотворцем язвительным.
— А это, мой друг, вполне совместимо. Что ж, видно, на роду мне написано: быть конституционным поэтом. Что, в сущности, есть любовь поэта к отчизне?.. Эта любовь — ненависть к настоящему положению. Однако, как патриот, я могу сказать о любви поэта к отчизне вслед за Жуковским: «В любви я знал одни мученья». Ах, этот Жуковский!.. Милый, добрый и наивный, наивный Жуковский!
Очки князя Петра блеснули каким-то необычным ласковым светом — словно радуга заиграла в сумрачном небе.
— Ведь он, сам не сознавая того, вестник свободы. Певцом во стане русских воинов заявил себя гражданским песнопевцем. Таков, по существу, он и ныне... Даже теперь, при дворе, душа его осталась при нем. Ее не запылит придворная пудра. А знаешь ли, в чем вернейшая примета его чародействия? В способности переносить поэзию во все, все места, для поэзии недоступные. Дворец он преобразовал, в своих мечтах, разумеется, в какую-то воображаемую им святыню, и вся куртизанская скверна при нем исчезает иль очищается.
— Таковы настоящие поэты российские. Таков и Карамзин. Знамя русских поэтов и держали и держат, держат высоко.
Вяземский усмехнулся. И рассказал, что Карамзину много раз предлагались должности государственные. Но Николай Михайлович даже сенатором быть не хочет. Отказался от поста министра просвещения. Советовал царю внимательнее избирать людей при назначении их на высшие посты. Начальники, как он говорит, прежде всего обязаны быть честными людьми. Завоевание Финляндии он прямо в лицо государю назвал деянием, позорящим Россию. А тот разгневался и за такие слова перестал его к себе допускать. Еле смягчился. Ведь весной, с наступлением лета, Карамзин ежегодно переезжает в Царское Село, по соседству с монархом. Но на аудиенции не напрашивается никогда. А сейчас на несколько дней приехал в Москву, лишь за летописями для Истории...
Плещеев знал о давней дружбе Вяземского и Карамзина, знал, что в Остафьеве Николай Михайлович перед войной прожил двенадцать лет и написал семь томов Истории государства Российского. Князь сказал, что историограф хочет видеть Плещеева.
— Кстати сказать, о кончине Анны Ивановны Карамзин давно извещен. Крайне сетовал. Пройдемте к нему.
Плещеевы направились к Карамзину, в личный его кабинет. Просторная, светлая горница с белыми стенами, огромным столом из свежеоструганных простых сосновых досок была вся заставлена низкими шкафами красного дерева. Всю комнату заливало жаркое осеннее солнце.
Но до чего Николай Михайлович сдал за последнее время! Полысел, поседел... Простота в обхождении, спокойствие и какая-то затаенная грусть стали как будто еще более стойкими. Глаза обрели беспредельную скорбную глубину... от трудов?.. или от жизни?.. Мягко, тепло, очень тактично говорил о кончине Анны Ивановны. И неторопливо сказал:
— Жить, милый друг, жить не значит писать. Писать историю, роман, сочинять трагедию или комедию... Жить — значит мыслить. Мыслить как можно более лучше, чище, отзывчивей. Надобно чувствовать, действовать, любить добро, возвышаясь сердцем к источнику сего добра. Все другое есть шелуха. Чем дольше мы живем, тем более проясняется для нас цель жизни и совершенство ее. Страсти должны не счастливить, а разрабатывать душу.
Эти слова накрепко запомнились Лёлику.
Лишь только Плещеевы в своей старой карете выехали из Остафьева, Алеша заметил, что отец его читает книгу, подаренную Вяземским, и усмехается. Это был журнал Сын Отечества, часть 38‑я, вышедшая только что, в прошлом месяце.
— Батюшка, чему вы смеетесь? — спросил Лёлик.
— Вот, посмотри. Тебе это полезно. Карамзин приветствовал некогда зарю моей жизни стихами, которые назвал Послание Александру Алексеевичу Плещееву. Они начинались словами: «Мой друг, вступая в шумный свет...» — их ты знаешь. Теперь я хочу презентовать тебе другое — Наставление сыну, вступающему в свет. Читай. Читай-ка вслух. Я же сказал, тебе полезно.