— Вообрази досадное мое положение! — непрестанно твердил незваный гость камердинеру, мешая ему. — Ведь до сих пор не решилось, когда я поеду. Постой, я тебе помогу, а то ты зеркало обязательно косо повесишь. А теперь как бы там ни было, но я решил ехать из Петербурга не прежде, чем дождавшись моего ворона, милого «Черного врана». Помоги мне кронштейн приколотить, хочу на нем пристроить портрет Анны Ивановны — я его сам рисовал. Похоже?.. Знаю: похоже. Ну до чего же она хороша! Особенно среди этих вот георгинов.
Наконец Плещеевы прибыли. И два друга вдруг растерялись. Не знали, как и что говорить. Потом Плещеев увидел портрет. Анюта как живая смотрела на него сквозь густые охапки цветов... До чего же красива она!
— Друг мой бесценный!.. Ты просто алтарь Анюте воздвиг!
Лёлик подошел и встал вплотную к портрету. Долго, очень долго глядел на него. Потом ушел, ни слова не проронив.
— Лучшим чувством моим, — сказал с глубокою болью Плещеев, — самым чистым, самым высоким, была привязанность к ней. Этого чувства ослабить не может ничто — ни кончина ее, ни вся моя дальнейшая жизнь.
Жуковский подошел к портрету Анны Ивановны и минуту спустя заговорил тихо и ласково:
— Наш ангел — на небесах. Так. Она была нашим ангелом. Друг, хранитель, пример всего доброго.
— Я был счастлив, что мог перед кончиной поцеловать ее руку, — сказал Александр и вдруг почувствовал, как спазмы стали подступать к его горлу. — Теперь моя жизнь в детях.
Жуковский тотчас подхватил разговор о сыновьях и, чтобы его успокоить, поведал, что в августе при Санктпетербургском педагогическом институте учреждается Благородный пансион, по примеру московского университетского. Приглашены лучшие профессора. Учитель истории и языков Раупах, европейская знаменитость; Куницын, профессор права; по музыке Катарино Альбертович Кавос, композитор и дирижер. Но главное — одним из гувернеров будет славный Кюхельбекер, воспитанник лицея в Царском Селе, друг Пушкина, тоже поэт. Попечитель пансиона Уваров и директор Кавелин, два члена «Арзамаса», обещали принять в пансион трех младших сыновей. Но Лёлик уже не подходит по возрасту. Однако его можно направить в Корпус инженеров путей сообщения.
— Он мечтает о военной карьере, притом кавалеристом. Лошадей больно любит. Постараюсь его определить в лейб-гвардии Конный. Дорого содержание обойдется, да там служили все наши родичи. Традиции над нами пока что очень сильны.
— Я счастлив за твоих сыновей: они попадут в круг добрых товарищей, сверстников умных и образованных. А ты, Александр, пробивайся сквозь душную атмосферу, сокрушай все препятствия на пути. И трудности тебе силы только прибавят. К несчастию, мое пребывание в свете и при дворе — сплошное убийство.
Жуковский замолчал, охваченный унынием, и Александр осторожно спросил, не потому ли его муза в последнее время так скупа на стихи...
— Да, моей музе свет закружил несколько голову. — И вздохнул.
— Я знал: близость двора для поэта — ох как опасна!
— На новом поприще мне надобно многое знать, изучить. О, если бы ты знал, какую пропасть наук я уже сейчас изучаю!.. В своих наездах в Дерпт я курс в тамошнем университете прохожу наравне с юными буршами. Слушаю лекции лучших европейских ученых. Я новый вкус обрел к труду. Я могу быть — и буду — полезен целой России.
— Ой, не хитри, милый друг! В Дерпт ты ездишь так часто не из-за университета. Из-за любви к своей Маше.
— Признаюсь, спокойствие Маши есть самая лучшая для меня драгоценность. Мысль, что у нее на душе после замужества ясно и тихо, — для меня утешение. Но хочу, чтобы ее счастье было под моею защитой.
— Насколько довелось мне заметить, Маша ныне видит счастье свое в исполнении долга. А Мойер, так мне кажется, человек благородной души.
— Он профессор хирургии и читает лекции в Дерптском университете, имеет около шести тысяч доходу, а бедных лечит бесплатно и даже сам их отыскивает.
— Но главное богатство его — в голове и трудах. Машино счастье будет такое, какое надобно всякой женщине на земле.
— Признаюсь тебе, милая черная рожа, Машу люблю я, как жизнь. Видеть ее и делить ее спокойное счастье — все для меня.
В дверь постучали. Вошел Алексей с каким-то нахохлившимся видом. Рыжеватые волосы непокорными петушками торчали на макушке. Сзади выглядывала смеющаяся физиономия Феди Вадковского. С младшим братом он воспитывался в частном коллеже профессора истории Гинрихса. В их училище допускались ежевечерние отлучки питомцев, при обязательном возвращении в десять часов, не то что в пансионе аббата Николь. Лёлик попросил у отца разрешения пройтись впервые по улицам Петербурга вместе с кузеном.