— До чего у нас неприятная улица! — говорил Лёлик Вадковскому. — Мрачная, плохо мощенная, панели разбиты... фонарей почти нету... Га-лер-на‑я...
— Каторжников напоминает, цепями прикованных к веслам... Почему Тимофей здесь поселился?
— Его, больного, почти умирающего, в этом доме, когда-то выхаживал батюшка... И Тимофей любит о том вспоминать.
Алеша заметил, что лучшие здания улицы обращены главными фасадами на Аглинскую набережную, на Неву, а сюда выходят лишь службы, сараи, конюшни, деревянные флигеля.
— Ты верно угадал. А ведь дома богатейшие. Это дом графа Головина, покрупнее — графа Румянцева. Теперь монументальный дворец Иностранной коллегии, здесь Пушкин числится в чине коллежского секретаря.
— Тут и отец мой служил в юные годы. Где-то поблизости должен располагаться квартал, целиком принадлежавший Ольге Александровне Жеребцовой.
— Ах, это родная сестрица знаменитого Зубова, последнего фаворита Екатерины?..
— Я слышал, как батюшка называл Жеребцову женщиной с глазами Медузы, а Жуковский ответил, что от взгляда Медузы в жилах кровь застывает и меркнет сознание.
— Знаю, Алеша. Человек просто превращается в камень.
— Интересно было бы заглянуть в глаза Жеребцовой. Превращусь я в камень или нет?..
— Не говори глупостей, Алексей. Вот здесь, налево, дом богатейшего графа Лаваля. За дочкой его ухаживает сослуживец старших братьев моих князь Трубецкой, скоро свадьбу будут играть. А теперь слева — Сенат... Окна завешены. Тут корпят, копаясь в мертвых пергаментах, пергаментные старцы. Персоны!.. Патриархи, почитающие себя цветом нации, ее высшей силой и крепостью! Патриции, черт их побери!
— Вяземский говорил, что патриции древнего Рима содержали по две тысячи рабов только для неги и роскоши. Под конец подорвали физические и моральные силы излишествами и развратом. Выродились в хилое племя ублюдков. А рабы и плебеи сберегли духовную чистоту и создали исподволь культ недосягаемой нравственной высоты.
— Как я завидую, что ты с Вяземским познакомился!
Слева — Сенатом, справа — Синодом Галерная улица обрывалась. Лёлик видел Сенатскую площадь впервые.
Он остолбенел: небо расчерчено ярко-красными от заката полосами перистых разорванных облаков, похожих на полчище хвостатых ракет. Черным пронзительным силуэтом вырезывается статуя всадника на взлетевшем коне. Его правая, чуть видная отсюда рука, посадка Петра поражают титанической мощью. Юноша приметил деталь, воздвигнутую скульптором для равновесия монумента, — растоптанную копытами змею. Свисая назад, вдоль пьедестала, она извивается судорожно. Сила впечатления от нее была столь велика, что ему стало не по себе.
— Ох, я бы такую змею саблей... или кинжалом...
А Федик Вадковский спросил:
— Кинжалом?.. Гм... а твой Лунин вернул ваш кинжал?
— Нет, пока еще не вернул. Ведь он вышел в отставку. Перед самым отъездом в Париж, год назад, прислал к нам в деревню письмо, чтобы батюшка о кинжале не беспокоился. Клинок все так же остер и будет возвращен при первой их встрече в России.
Широко раскинулась помпезная Сенатская площадь. Слева — Нева.
Юноши подошли по набережной к гранитному парапету со съездом к Исаакиевскому плашкоутному мосту. Мост соединял Сенатскую площадь и Сухопутный шляхетный корпус на той стороне. Дул резкий западный ветер. У. самых ног беспокойно проносилась Нева. Реки такой силы Лёлик до сих пор ни разу не видел. Вода стремительно прорывалась, разделяясь протоками между лодок плашкоутного моста.
— «Вот точно так же проносится жизнь», — это Жуковский всегда говорит.
— Ну, наша-то жизнь только лишь начинается...
Вадковский повел кузена от моста немного правей, вдоль Невы, по заваленной камнями набережной. Он хотел показать судостроительную Адмиралтейскую верфь. Пришлось вскарабкаться по груде мраморных колонн и обломков, заготовленных для стройки Исаакия. Увидели недостроенные, внушительные корпуса судов. Сейчас из-за позднего времени работы заканчивались, матросы сворачивали паруса, убирали бруски, прятали реи. Два офицера что-то торопливо заносили в журналы. Ярко горела золотая игла Адмиралтейства. А вдали другая игла — шпиль собора Петропавловской крепости — смутно виднелась, уже поглощенная сумерками.