Гайдуки, егеря, верховые жокеи, форейторы кричат по-прежнему, как при Екатерине: «Пади-и‑и!.. Пади-и‑и!..»; по-прежнему одеты греками, черкесами, арабами — все прихоть хозяев. По-прежнему в экипажах выставляют свою красоту полуобнаженные, наподобие античных богинь, блистательные женщины в кружевах и муслинах. Рядом сидят камергеры в расшитых золотом мундирах; бравые гвардейцы в бахроме эполет; многие — с аксельбантами; у ног — борзые, сенбернары, мопсы, болонки.
«Не вернулся ли осьмнадцатый век?..» — думал Плещеев. Только люди другие. Вон скачет верхом «золотая молодежь», прожигатели жизни, в цилиндрах и фраках — зеленых, коричневых, синих; их пальцы сверкают алмазами, их стэки — золотом и серебром набалдашников.
У юношей глаза разбегались. Алмазами блещут витрины. Ювелирные лавки. В них австралийские самоцветы, изумруды Колумбии, бриллианты, белые, синие, черные, купленные у индийского раджи, персидские ожерелья из дымчатых или искристых топазов, беломорские лунные камни с сиреневато-зеленым отливом, наподобие моря и неба, пятицветная орская яшма, панделоки из рубинов, темно-красных, напоминающих кровь. Какое богатство! Умов помрачение. Внушительного вида швейцары охраняют оконные стекла, чтобы их кто-нибудь не разбил.
И рядом на столбе наклеены рукописные объявления, каждое с адресом: «Продается аглинский волнистый комод, там же сыры пармезан, лимбургский, швейцарский, зеленый, белый, голландский, кругленький»; «Продается булано-пегий скакун и каперсы, оливки, анчоусы»; «Продается лифляндская девка, карета, осетрина и стельная корова»...
Плещеев читать объявленья не стал, но мальчики задержались.
«Продаются птичьи высвисты от соловья до малиновки, которые издавать научился человек 16 лет, он же сапожник и волосы чесать умеет, 300 руб.»; «продаются Арапского племени куры, кои 4 раза в год выводят цыплят, также рыжики в натуральном желе»; «продается малый 25 лет хорошего виду, искусен певческой науке, сочиняет концерты, регент, играет на флейт-траверсе, на скрыпке и на басу».
— Федя, сложимся, купим этого малого. И дадим ему вольную.
— Ну что ты, Алеша? Цену ты знаешь? Может, задумал купить еще диадему, в которой горит один только камень, подобно звезде Алтаир, то есть кусочек алмаза в восемьдесят каратов с прозвищем Кулланен? А также сервиз «зеленой лягушки» с изображениями ныне уж разрушенных аглинских замков и монастырей. Таких изображений теперь даже в Англии нет.
— А все-таки птичьи высвисты интересней. Был у меня один солдатик знакомый, тоже свистал наподобие соловья. За отчизну сражался. А потом я видел его без руки, без ноги, батраком на тяжелой работе у хозяев его. Что ты скажешь? Это тебе не сервиз «зеленой лягушки».
Вспомнил он и Сергея, бывшего послушника. От Сергея время от времени приходили в Чернь письма. Новый хозяин выменял его у соседа на девку с придачей коляски, а сосед увез его в Петербург и там, разорившись, продал на аукционе какому-то капитану Касаткину. Капитан назначил Сергея на должность своего камердинера и секретаря. Но знаний латинского языка применить ему, конечно, и здесь не пришлось, а мертвые языки забываются; об учении все думы он бросил.
Теперь, в Петербурге, Лёлик решил непременно его разыскать.
Ах, Петербург!.. Что-то ждет его самого в Петербурге?..
Вечером трое — Плещеев, Алеша и Федик Вадковский — долго стояли у входа в театр, ждали Захарушку и Александрин.
Наконец они подошли. Александрин и Захарушка, юноша чуть восточного типа, сдержанный, как и всегда, высокий, складный, с благородной, непринужденною выправкою гвардейца, обращали на себя внимание публики.
Чудовищная пестрота в убранстве театра, такая привычная для Плещеева, ошеломила Алешу. Он возмущался вычурной пышностью огромной, в два яруса, царской ложи. С ее обеих сторон — коринфские золотые колонны; на капителях вместо акантов театральные маски. Внутри — пурпурный бархат, золото бахромы, шнуров и кистей; наверху — резной двуглавый орел и огромная, тяжелейшая золотая корона. Эта ложа всех подавляла вокруг, даже когда царской фамилии не было в зале.
Плещеев сегодня пошел на спектакль, который когда-то знал наизусть: на Капнистову Ябеду. Девятнадцать лет назад, при первой постановке, он, по желанию автора, сочинил музыку для песенки взяточников. Пьеса прошла в те годы четыре раза с феноменальным успехом, но была запрещена императором Павлом, усмотревшим в ней подрыв престижа государственной юриспруденции, а главное — оскорбление высочайшей власти, допускающей в русских судах беззаконие. Потом в первых годах нового царствования, отмеченных поначалу показным либерализмом, комедию возобновили.