Автографы четырех поэтов: Жуковский, Батюшков, Пушкин, Плещеев. Коллективные стихи. 4. IX. 1817 г. Царское Село. ИРЛИ (Пушкинский Дом)
Пока юноша говорил, Плещеев за ним наблюдал. Смуглый и худощавый, с мелкими чертами лица; выдвинута вперед нижняя половина лица... По первому впечатлению внешность его может показаться простой, заурядной. Но если вглядеться в глаза, то сразу покорит задумчивая глубина. И благородство. Но главное — мысль. Проницательная, проникновенная мысль.
Но тут внимание отвлеклось: приближался миниатюрный молодой человек с волнистыми волосами.
— Батюшков!.. Костя!.. Ты здесь?.. почему?..
— Я живу в Петербурге, у Екатерины Федоровны Муравьевой. Она меня просила съездить сюда, Карамзина навестить. Никита прислал ей из Москвы новое творение Вяземского. Могу и вам прочитать. Прощание с халатом. Или нет, пусть лучше Плещеев прочтет.
Вяземский, расставаясь с беззаботной, уютной жизнью в Москве, в стихах обращался к халату, метафоре спокойного домашнего быта, верному товарищу неги и вдохновений. Теперь, в Варшаве, предстоят ему деловые заботы, а музы и любимый халат будут обречены на забвение.
Тут же было решено огласить новые стихи в «Арзамасе».
— А сейчас напишем совместно поэту краткое послание. Тоже, конечно, в стихах.
Но Батюшков с кислой миной ответил:
— Писать я не умею: я много уписал.
Пушкин продолжил, прозаическую фразу превратив в стихи:
Плещеев взглянул на Жуковского, обнял его и произнес:
но тотчас осекся, подыскивая рифму. Закончил за него Жуковский:
Тогда Батюшков потребовал немедленно весь этот экспромт записать. Но ни у кого не оказалось карандаша. Пушкин вызвался раздобыть карандаш рядышком, в павильоне — там всегда сторож в запасе держит чернила — и помчался стремглав налево, вдоль берега, — к пышному, нарядному Гроту. Однако этот Грот был вовсе не рядышком.
Но как он побежал!.. как побежал!.. Александр Алексеевич помнил себя легким, быстрым бегуном, однако такого проворного бега он даже в отрочестве никогда не мог бы развить. Все молчали, наблюдая, как Пушкин стремительно, резко и ловко преодолевает дорогу, словно играя.
— Ну и бегун! — восхищенно проговорил Батюшков с огоньком в больших беспокойных глазах.
Но тут сорвался неожиданно с места и сломя голову пустился вдогонку Алеша: во что бы то ни стало хотел перегнать молодого поэта. Пушкин не знал, что кто-то следом бежит. А расстояние между ними быстро уменьшалось.
— Наддай, Пушкин, наддай! — шептал в азарте Батюшков.
В глубине души Плещееву хотелось, чтобы первым Лёлик пришел. Жуковский старался сохранить беспристрастный вид.
Алеша с Пушкиным почти уже поравнялся. Но в это мгновение старый служитель в ливрее, стоявший в дверях павильона, вытягивая руку вперед, что-то начал кричать недавнему лицеисту. Пушкин, кажется, понял и оглянулся. Увидев молодого Плещеева, загорячился, наддал и, собрав, надо думать, последние силы, несколькими прыжками вскочил на ступени.
Оба исчезли в растреллиевском павильоне. Однако скоро вышли одновременно и, смеясь, направились обратно, теперь уже шагом. Один нес чернильницу, другой — пук перьев. Оба тяжело дышали.
Пушкин с горячностью стал сразу же, как ни в чем не бывало, продолжать прерванную беседу о Вяземском, об отъезде его, — он, видно, не хотел, чтобы их бег наперегонки обсуждался, стремясь показать будто все это... так... пустяки. Сев на скамью, стали записывать стихи, каждый — своею рукой им сочиненные строки. Поставили дату, место их пребывания, расписались, Плещеев — последний (обвел свою фамилию затейливой закорючкой). И неожиданно для себя внизу нацарапал корявым пером:
Пушкин тогда закричал — нет!.. отставать он не хочет! И, выхватив перо, приписал: