Издалека донеслось юношеское пение... гитара! Ясный, гибкий тенор заливался и тремолировал, словно сам наслаждался, захлебываясь перекатами голоса. Так итальянцы поют. Звучный молодой баритон вторил ему чисто и удивительно точно. Маленький хор подпевал.
Слева неторопливо приближались две лодки, взмахами весел распугивая лебедей. Уже отчетливо слышался хор и гитара. Внезапно Плещеев узнал мелодию песни: да ведь поют Певца во стане русских воинов!.. И музыка, без всякого сомнения, — его!.. Жуковский заметил, что, однако, слова... н-да... слова-то — другие!..
Лодки причалили. Юноши стали выскакивать. Каждому по восемнадцати — девятнадцати лет. Двое в военном.
Пушкин всех представлял.
Владимир Вальховский — новоиспеченный прапорщик Генерального штаба. Пущин Жано — тоже прапорщик, однако лейб-гвардейской Конной артиллерии. Остальные — партикулярные. Дельвиг — «ну, этот сонный ленивец». Яковлев Мишель — «паяс» лицейский. А два музыканта — певца, — тот, кудрявый, с огнем в черных глазах, с гитарою, — Николушка Корсаков, это он, кто первый на музыку стихи Пушкина. К живописцу положил; второй, Верстовский, — приятель его, в лицее в Царском Селе не воспитывался, хотя превосходно поет все лицейские гимны. Недавно он уже выступил на театре как сочинитель музыки и переводчик французского водевиля Сентиментальный помещик.
— Ну что ж, поплывем наперегонки с лебедями.
С веселым гомоном начали снова размещаться по лодкам. Вместе с Плещеевым и Жуковским в одной шлюпке оказались два музыканта — Верстовский и Корсаков. Зазвенела гитара, весла взбудоражили спокойную гладь, и лодки рядом почти заскользили по озеру.
— Что за песню вы только что пели?
— Это один из наших «гимнов лицейских». Слова, разумеется, Пушкина. А мелодия та же, что и в песне Певец в русском стане. Вам понравилось? Повторить?.. Корсаков запевай!
Да, да, мелодия та же. Та самая. А есть какая-то неизъяснимая прелесть в этом хоре лицейском. Запевала сидел на высоком носу, тоненький, изящный, с черными, громадными, блестящими глазами. Он расположил Плещеева к себе — и голосом, и редким мастерством владения гитарой, и каким-то исключительным человеческим обаянием.
Яковлев в соседней лодке зачерпнул ладонь воды и полил голову Дельвига. Дельвиг сказал:
— Ничуть не остроумно, даже не смешно.
Солнце зашло; отсветы ярко-красным пожаром окрасили небо и озеро. Яковлев перехватил запев «лицейского гимна» и во все горло огласил стихи, посвященные Николеньке Корсакову, запевале:
Сразу от смущения снизился голос Николеньки, а вслед за ним аккомпанемент зазвучал нежно, пленительно...
Корсаков покраснел и готов был спрятать лицо...
— А вам известно, что это за песня? — спросил Жуковский.
— Известно, конечно. Ваш Певец в русском стане... Но для домашней потребы мы подставили к мелодии другие стихи.
— А мелодия чья?
— Странный вопрос. Неужто вы сами не знаете?.. Бортнянского!
— Нет. Неверно. Бортнянский, директор и главный хормейстер Придворной капеллы, только лишь разложил песню на голоса. А ее первоначальный создатель сидит перед вами. Александр Алексеевич Плещеев.
В лодках все разом смолкли. Новая весть была принята с нескрываемым удивлением. Лицеисты перестали грести. Две лодки приблизились бортами друг к другу. После несколько затянувшейся паузы Пущин смущенно сказал:
— А знаете ли, Александр Алексеевич? Пожалуй, укрепившуюся традицию вам перешибить уже не удастся. Очень прочно вошла она в нашу жизнь под названием хорала Бортнянского...
— А я и не собираюсь... перешибать, — ответил Плещеев.
— Ну, как-никак, Александр, — заговорил опять Жуковский, — тебе, уж откровенно признайся, должно быть, горько узнать, что твоя мысль, твоя музыкальная мысль молвою приписывается кому-то другому.
— Думаю, Базиль, сам Бортнянский был уверен, что автора мелодии нету, что песня создалась сама собою, непроизвольно, — на войне, во время походов... А я уже начинаю свыкаться с участью, выпавшей на мою долю. Ведь я только суфлер. Точнее, как один мой приятель определил, гражданин кулис.