— Весьма благородно так думать, — заговорил очень строго Верстовский. — Сказать в утешение, подобных случаев много. Вот Мерзляков написал не так уж давно стихи Среди долины ровныя. Их стали петь, приспособив к мелодии старого романса Козловского на текст Ломоносова: Лети к моей любезной ты, песенка моя. А у этой мелодии тоже было много предшественниц среди городских, деревенских и украинских песен. И никто — увы — уже не помнит Козловского как сочинителя музыки, а тем более не помнит прообразов этой музыки. И песню Мерзлякова почитают народной. Таких примеров много.
— Вам следует гордиться, Александр Алексеевич! — вдруг встрепенулся, сильно качнув свою лодку, явно взволнованный Пушкин. И затем с горячностью начал доказывать, что Плещееву ни в коем случае нельзя почитать себя только суфлером. Если его музыка поется повсюду, даже ненароком в лицейский хор забрела, значит, создано поистине нечто такое, что отвечает многим, очень многим русским сердцам. Вот этим-то как раз можно и надо гордиться.
Шлюпки опять заскользили по глади. Тихонько забренчала гитара. Отсветы на поверхности озера расплывались густыми алыми пятнами.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
— Вася... Вася... милый, верный друг моей юности!.. — с горечью говорил Александр, входя в лавку Плавильщикова. — Если б ты знал, как смутно у меня на душе!
Василий оторвался от каталога, который он составлял, и поднял глаза на Плещеева. Но тут Александр осекся: в кресле сидел, углубившись в какие-то книги, маститый гость, генерал-лейтенант с орденами Георгия, Владимира, Анны. Он снял очки и посмотрел на Плещеева. Боже правый!.. Да это Николенька Бороздин!
— Александр! Столько лет, а ты все такой же. Чумузлай, как и был. Ни сединки, ни брюха, ни лысины. А ведь я всего лишь на два годика старше. Эх! куда вы сокрылись, молодые денечки?!
До высоких военных степеней дослужился Николенька. Много походов и подвигов числилось в его формуляре. Золотая шпага за храбрость. Бои в летучих партизанских отрядах на пару с Орловым-Денисовым. Основатель новых драгунских полков. Раны, болезни... всего сразу и не пересказать. Сейчас командует Четвертым кавалерийским корпусом.
— Знаешь что, Александр. Меня ждет пролетка. Поедем к Талону, — это рядом почти. Там бутылочкой тенерифа канарского зальем жажду души. А дом Талона для нас знаменательный.
Модный, дорогой ресторан Талона помещался у Полицейского моста в примечательном доме с закругленными углами на Мойке, Невском и Большой Морской. Этот дом принадлежал когда-то Чичерину, полицмейстеру, поздней — Абраму Перетцу, подрядчику кораблестроительства, в нем жил в свое время граф Пален. И по этому-то поводу у Бороздина возникла цепь воспоминаний.
— Н-да-а... Сюда в разгаре заговора против императора Павла, к графу Палену, приезжала моя теща Ольга Александровна Жеребцова. В валенках и тулупе, с подвязанной бородой, а то, бывало, приходила нищенкой с посошком. Ты, Санечка, помню, ее Медузой прозвал. Хотя красавицей она слыла непревзойденною. Х‑хе! У тебя с ней были амуры. Ну-ну-ну, не отнекивайся, я же знаю... в Гатчине, в Березовом домике... Знаю, как аглинский посланник лорд Витворт злился тогда на нее... и на тебя. Если бы не надобность в ней по делам заговора, он с нею порвал бы. А когда Павел в восьмисотом году самой грубой манерой Витворта в Англию выслал, так теща моя вслед за ним поскакала. Но не успела доехать до Лондона, как Витворт поспешил жениться на вдовствующей герцогине Дорсет. Петербургская Медуза была ему уже не нужна. Он важною птицей обернулся — в палате лордов стал заседать. Сам Вальтер Скотт, знаешь, как высоко его аттестовывал: Витворт‑де честен, хладнокровен, осмотрителен и прямодушен. Знал бы он, какую роль сей дипломат прямодушный в нашем заговоре сыграл...
Тенериф потребовал смены — на столе появились лафит и малага.
— Что же после этого Ольга Александровна?
— Ага-га! все-таки Медуза тебя до сих пор задирает. В Лондоне она Витворта поносила повсюду, а он, отбиваясь, ее провозглашал как душевнобольную. Отбился. Потом она опутала своей красотой наследника трона Георга, принца Уэльского, сына короля Георгия Третьего. Родила от него. Дали ему имя: Норд, Егор Егорович, вроде как будто бы русский. Теперь в моем корпусе служит. И я его содержу, черт бы побрал всех их вместе и каждого врозь. А более всего Георга Георгиевича, аглинского принца. Ф‑рр!
Пей, Александр, ведь это, братец, водичка. Мы еще гонобобелю спросим. Ох, эта теща моя много мне горюшка причинила! Выпьем еще, Александр, по единой. Горе запьем, победушками будем закусывать. Гонобобель-то, пожалуй, покрепче. Перед Аустерлицем взял я в плен Бонапартова генерала графа Пирэ, сдуру ему посочувствовал, тещу упросил в доме его приютить. Через год возвращаюсь после кампании, а Elise, супруга моя, в положении. Кто, мол, и как?.. Граф Пирэ!.. Вознегодовал я душой, хотел всех убить, а прежде всего Медузу твою. Она всю интригу подстроила. Но... никого-то я не убил. Слаб я духом. Жена мальчика родила. Я раскис, пожалел. Признал, как своего. Дал аренду ему. В двадцать тысяч. Числится Этьеном Бороздиным.