Граф Пален тем временем побывал в покоях цесаревича, по существу уже императора. Застал его одетым, в слезах, чуть ли не в обмороке — новый царь уже знал о кончине отца. Еле пролепетал, что отказывается от российского трона. Граф Пален крепко взял его за руку, встряхнул, как щенка. Силой заставил подняться: «Будет ребячиться! Идите же царствовать! Покажитесь войскам!» — и вывел его на балкон, чуть ли не поддерживая под мышки. Молодого красавца, залитого слезами, семеновцы встретили громкими криками: «Ура! императору Александру — ура!» К ним присоединились измайловцы. Но преображенцы мрачно молчали.
Тотчас новому императору была подана карета, и он переехал в Зимний дворец; за ним последовали все придворные, собравшиеся к тому времени в замке. Вдовствующая императрица осталась в Михайловском.
Преображенцев начали уговаривать. Перед стоящим во фрунт полком поставили аналой, Евангелие, крест. Священник, генералы Тормасов, Уваров речи говорили, увещевали. Молчание. В чем дело? Не хотят другого царя? Быть может, никакого царя не хотят? Начальство стало тревожиться.
Наконец один из рядовых, Григорий Иванов, правофланговый, по секрету признался своему ротному командиру:
— Ваше высокоблагородие, видели вы императора Павла Петровича взаправду умершим? Нет?.. Ну, так, не чудно ль: что тут приключится, коли мы присягнули бы, а старый-то царь вдруг оказался бы в здравии?
Пришлось нескольких солдат отрядить во дворец, показать тело умершего, хотя его только-только начали «убирать», а верней, перекрашивать: лейб-медик Роджерсон, Виллие и русские хирурги, врачи, художники, скульпторы трудились над лицом, чтобы пригладить, замазать, закрасить следы избиения. И когда преображенцы вернулись к полку, то ротный командир спросил рядового Григория Иванова, удалось ли ему увидеть покойника. Вправду он умер?
— Так точно, ваше высокоблагородие. Крепко умер.
— Согласен ты теперь присягать царю Александру?
— Так точно... хотя чем новый царь лучше покойного? Да, впрочем, все одно: что ни поп, то и батька.
При этих словах, с тонким юмором переданных Долгоруким, Плещеев вздрогнул невольно.
— Вы знаете, любимые друзья, — сказал он взволнованно, — солдат грубовато-простонародною поговоркой выразил мои давние мысли. И я не одинок. Всмотритесь в толпу — ликуют дворяне, чиновники. А на лицах разночинного люда тревога, сомнения... Да, я не шутя беспокоюсь за будущее: как-то еще придется нам дышать при новом царе?..
— Не знаю, — уклончиво, чуть-чуть высокомерно ответил Пьер. — Во всяком случае, для начала, Тайная экспедиция уже упраздняется. Готов указ о помиловании заключенных, пятнадцатого марта его обнародуют.
— Анюта! — воскликнул Александр. — Быть может, и Пассека освободят?..
— Освободят, и Каховского освободят, — сказал Долгорукий. — Наш пансионский товарищ, я видел их имена в списке у Пьера Волконского; Пьер, наш пансионский товарищ, был адъютантом у цесаревича, теперь еще выше взлетит. Волконский мне рассказал, что с Англией мир заключается. В Лондон уже отправлен курьер. А кстати: Пьер Волконский — ты знаешь? — если и не был в числе заговорщиков, то знал досконально о делах всей конспирации.
— Так же, как и начальник его, молодой император?
— Сие неизвестно. Но император — военный прежде всего. И поэтому развод так-таки состоялся сегодня. В назначенный час, минута в минуту. Сие уже заведено в Российской империи раз навсегда: так было, так есть, так и будет. Молодой император появился на плац-параде, бледный, трепещущий, опираясь на руки убийц отца. Ах, да! анекдот — его друг Аракчеев сегодня прибыл в столицу! Вчера, оказывается, караул у заставы в город его не впустил. Это граф Пален предусмотрительно распорядился. Иначе крышка была бы всему нашему делу. Однако простите, мне надо домой. Отдохнуть. Ведь скоро снова к полку возвращаться.
В эту ночь Плещееву не спалось. Докучные мысли его обступали. Он ворочался, метался в постели, ловил отсветы ночника, прыгавшие на потолке, — вспоминались призрачные тени в опочивальне царя.
Трагическую кончину императора Павла он принимал как явление закономерное, которое следовало давно ожидать. Уж слишком многих в народе, но главное — при дворе он восстановил против себя. Обидел и обозлил. У Александра поднималось злорадное чувство внутреннего торжества, чувство удовлетворенного мщения. Мщения за попранную честь Анны Ивановны, за поруганную мечту его самого, за поломанную любовь ранней юности, за отнятое императором счастье. Жестокость царя, его деспотия, неуравновешенность и торопливость, «скорость власти одного», по любимой его поговорке, в сочетании с высокой культурой, начитанностью, эстетическим вкусом, умом, — все тонуло в чудовищном хаосе действий, самых противоречивых. Многим казалось, что он — душевнобольной. Но это не так. Быстрота его мысли, потребность в постоянной смене идей, впечатлений приводили к буйственной неуравновешенности и, главное, к переменам симпатий и планов.