— Ну, а теперь?
— Все они четверо в Париже живут. Теща, жена, граф Пирэ и их сын, Этьен Бороздин. Денежки мои проживают. И вот что еще, Александр, на ушко тебе я скажу. Наклонись-ка. Наше участие в заговоре покрылось мраком забвения. Ни твоего, ни моего имени мне ни разу не называли. Вчистую нас позабыли.
— А Огонь-Догановский?
— Кто такой?.. Впрочем, вспоминаю теперь. Был когда-то адъютантом полковника Дехтерева. Задира и забияка. А теперь шулер и шарлатан. Слово его полкопейки не стоит. Потерял всякое значение в обществе. Нет, мой милый, все позабыли. Все. Впрочем, вру. Один человек меня помнит. Тезка твой. И как ему — ха! — как не помнить?.. Каждый час, каждый миг той ночи запомнил... каждый участник, каждое имя — все это вырезано в сердце его, точно как гравером на меди. А медь не песок. Ведь по должности я в ту ночь был графом Паленом приставлен к дежурству при нем. Слышал я все, видел все, знаю и о слезах... нарождающегося императора.
— Крокодиловых?..
— Ой, не скажу: крокодил — слишком крупно. Щитоносная ящера. Пресмыкающееся. А щитоносная — так. Забронировался непроницаемой маской. От-це-у-бий-ца. Участников заговора, кого покрупнее, оттер. Других — возвысил, приблизил. И главное — подкупил. Я вскорости во флигель-адъютанты был им возведен. Ф‑фу, гадость какая!.. Не хочется вспоминать. Аж протрезвел. Кровью своею, пролитой на полях наших сражений, только лишь и отмылся.
— Значит, Николенька, ты полагаешь, можно считать... к заговорщикам нас никто уже не причисляет?..
— Я сказал тебе: все позабыли. Кроме лишь государя.
— И лорда Витворта?
— И Медузы.
Варвик и Арфа!
Арзамас у Врана. Адрес Врана: в Галерной, № 207, дом купца Риттера. Час сбора исход девятого. Быть непременно, ибо Арзамас прощальный, и Светлане больно будет, если в этом прощальном Арзамасе хотя одной милой рожи существовать не будет. Еще ж можете оба приехать к Блудову: он знает, где живет Плещеев.
Плещеев, как хозяин, был озадачен: почетно, но уж очень много хлопот. Тем более, накануне приехали из деревни его сыновья... Хорошо еще, что прибыли также служители, — подмога Тимофею в хозяйстве.
Арзамасцы ввалились почти все сразу гурьбой. Пришел даже Пушкин.
Для начала «арзамасским опекуном», то есть Эоловой арфой, то есть Александром Тургеневым, был оглашен правительственный формальный указ о назначении московского «арзамасского консула» Вяземского на казенную должность в Варшаву. Потом Пушкин, давно уже избранный заочно, но первый раз пришедший на заседание, произнес вступительную речь в стихах, написанную классическим александрийским стихом.
звенел в комнате певучий юношеский альт. Но тут Плещеева, к великой досаде, срочно отозвали в столовую.
доносились из гостиной звонкие строфы.
Увы! В хозяйстве не хватало приборов, пришлось посылать к Демуту, деньги отсчитывать. А когда Плещеев вернулся, то Пушкин читал уже что-то другое...
— Как стал писать этот злодей! — произнес взволнованно Батюшков.
— Да, чудесный талант! — подхватил Жуковский. — Он мучит меня своим даром. Как привидение...
— Жуки, жуки! — неожиданно закричал Пушкин, бросился к дверям, к портьере, вытащил за уши упиравшихся Петуту и Гришу, приволок их в комнату и рассадил по углам. — Смирно сидеть... как утопленники... — Но Пушкин не знал, что кроме них Лёлик, Саня и Федик Вадковский давно уже прятались в зале за ширмой, однако так артистически, что об этом никто догадаться не мог.
Как бы прося снисхождения за вторжение юных гостей, Жуковский пояснил, что на днях они направляются на воспитание в пансион, а сейчас еще не воспитаны.
— А какой пансион? — спросил Орлов. — Ну, слава богу, Благородный, а вот мы с моим братом в иезуитском пансионе обучались. Да, да, Александр Алексеевич, — Орлов подошел к Плещееву, — у вашего патрона, аббата Николь, только позже вас. Два брата Бенкендорфа вместе с нами тоже учились, покровительствуемые императрицей Марией Федоровной, ныне вдовствующей. Там и Вигель, член «Арзамаса», воспитывался.