И Орлов, посмеиваясь, сказал, что ему лишь недавно стало известно о бунте, поднятом воспитанниками первого выпуска.
— А ведь по вашей традиции некоторые наши питомцы юнцы передовыми идеями вдохновлялись. Следуя вам, Одержимых свободой Дидро любили цитировать.
— При недохватке веревок мечтали сплести кишки священнослужителей, — ухмыльнулся Плещеев, — ими удавить короля?
Пушкин это услышал и засмеялся.
Читалась вступительная речь Дениса Давыдова, принятого в члены «Арзамаса» заочно. Читалась записка Никиты Муравьева, приславшего свои исторические отрывки для журнала. Потом Тургенев рассказал о письме своего самого младшего, третьего, брата — Сергея, состоящего при заграничном корпусе графа Михаила Семеновича Воронцова, о том, как в их корпусе отменены телесные наказания солдат.
Орлов был в восторге от подобного начинания. Но отвлекся и непосредственно вслед за этим сообщил о работе своей над новой арзамасской статьей.
— Необходимо увеличить число членов нашего общества, — говорил Николай Тургенев. — Сверх того учреждать в других городах маленькие «Арзамасы» под руководством нашего общества главного. — Его лицо, как и всегда, покрылось красными пятнами. Как всегда, заговорил о рабстве народа, об освобождении закрепощенных крестьян.
— Ну, полилась река твоей лавы, — шутил Орлов, — извержение черепа воспоследовало.
И Жуковский, как бы суммируя беседу, произнес несколько строчек гекзаметра об арзамасском журнале.
— Буду в Дерпте и в Москве этим гекзаметром вспоминать, как в поднебесье «носилось в гражданском венке Просвещение, под руку с грозной и мирной богиней Свободы».
— Свобода, свобода!.. Свободу надобно не только разуметь... ее надо чувствовать!
— Но ведь ты — человек!.. Человек!.. Одно лишь это слово священное «человек» заключает в себе мысль о свободе и разуме.
Во время ужина из гостиной приглушенно доносилась скрипка Теодора Вадковского. А под конец заставили «Черного врана» читать его Сказку о трех возрастах, и Батюшков, изнемогая от смеха, твердил, утирая слезу:
— Ах, этот Плещеев, этот Плещеев... всегда смешит до надсаду!
Утром Жуковский уехал.
А дня через два прискакали чуть свет на легоньких дрожках Федя и Саша Вадковские и, едва успев поздороваться, заторопили выехать к Московскому тракту — кавалергарды в составе сводного Кирасирского, а с ним Кавалергардского полка выступают в Москву!.. Хотелось бы полюбоваться церемонией выезда. Из казарм, расположенных на Шпалерной, близ Таврического дворца, шественный состав должен направиться по Литейному и Владимирской.
Думали подъехать к самому Владимирскому храму, но улицы были запружены, и от Чернышева моста на Фонтанке пришлось пробираться пешком.
Алеша впервые видел такой великолепный парад. Кавалергардский полк — самый блистательный, самый картинный в русских войсках. Все как один на гнедых лошадях. В этот полк, преобразованный Павлом, теперь принимаются офицерами только лица самых родовитых семейств. Сегодня вся гвардия находилась на марше, и поэтому обмундирование было походное. И все-таки кортеж сохранял вид импозантный.
Плещеевым повезло: они успели увидеть Захара — он проезжал мимо них на рослом гнедом жеребце. Захар увидел родных, подъехал к ним, спешился.
— Отговорюсь, коли заметят, — сказал он, смеясь, — совру, будто хотел еще раз на государя взглянуть. Он скоро проедет.
Мимо дефилировал полувзвод штандарт-офицеров сплошь на гнедых лошадях с почетными наградами полка: серебряные литавры, сохранившиеся от петровских времен, пятнадцать серебряных труб с орденскими темляками и георгиевский штандарт.
На широкой дистанции — тоже на гнедом жеребце — в самом деле проезжал государь в темно-зеленом кавалергардском мундире. Российский император — сиял! Пленяющая улыбка, детски беспомощная, обворожительные ямочки на пухлых щеках, покорность судьбе в ясных голубых очах, выработанная многолетним тренажем... Лёлик каким-то смутным чутьем вдруг почувствовал захороненную в тайниках мертвой души императора бессердечность. Она чуть проявлялась в поводьях, стянутых кистью левой руки, в блестящих лаком ботфортах с засунутыми в них рыхлыми шенкелями и... в шпорах!
— Ах, какая изысканность, какая осанка! — послышался возглас экзальтированной дамы. — Ведь ему уже под пятьдесят, а стан словно у юноши.