— Задница жирная! — грубо по-русски крикнул даме кто-то в толпе.
Дама взвизгнула и отошла.
Сзади чуть слышно разговаривали два пеших офицера, видимо, провожающие.
— Когда после парижского победоносного похода возвращались мы в Санктпетербург в полном параде, — говорил старший, некрасивый, с квадратным лицом, — государь с обнаженною шпагой, поднятой для салюта, приближался верхом к золоченой карете вдовствующей императрицы. Но увидал мужичонку, перебежавшего дорогу по глупости перед его жеребцом. Приверженец фрунтовой дисциплины бросился на коне, со шпагой в руке догонять мужика, и того сразу, конечно, приняла в палки полиция.
— Здравствуйте, Павел Иванович. Давно ли в столице? — окликнул офицера Захар и познакомил с Плещеевым. — Пестель, штаб-ротмистр, кавалер четырех орденов, медали и золотой шпаги за храбрость. Герой Бородина.
— Ах, граф Захар, героическое ныне вовсе не в этом... — поморщился Пестель. — Век славы военной окончился, надо готовиться к битвам не шпагами, к тому ж золотыми, а к битвам идеями.
В черном просторном дормезе, запряженном цугом вороных лошадей, с кучером в монашеской рясе, с монахами на запятках, проехали священнослужители высшего ранга.
— Темная сила! — проворчал Пестель. — Будут освящать закладку храма Христа-спасителя. Собор-то возводится в память победы двенадцатого года. Вот попы — все к славе военной примазались.
И тут Алексей неожиданно всех поразил — прочел четыре стихотворных строки:
— Чья, чья эпиграмма?.. — встрепенулся Пестель. Алеша ответил: «Не знаю». Плещеев подумал: «Ого!.. Как быстро Пушкин откликнулся на вскользь оброненную реплику об аббате Николь!.. Гм... А Лёлик с Пушкиным, значит, общаются. Видно, сблизились в Царском Селе...»
— А не зайти ли нам на мгновение в эту таверну разбойников? — предложил Захар Чернышев.
Таверна оказалась весьма пристойной кофейной с толстой хозяйкою-немкой, в чепчике, называемом «растегай». Здесь уже толпились кавалергарды и штатские, забежавшие наспех проститься с друзьями. Хлопали пробки, было шумно и весело.
— Триста тысяч ассигновано на одну лишь закладку собора, — говорил краснощекий, высокий и плечистый кавалергард. — На Воробьевых горах, на самой макушке, будет воздвигнут сей храм. Небывалый по мощности. Зодчий Витберг — мистик и фантазист, поэтому проект его призрачный государю по вкусу пришелся. Мис-те-ри‑я.
— Мистерия разыгралась третьего дня в двадцати пяти верстах от Великого Новгорода, — подхватил тридцатилетний поручик, только что торопливо вошедший в сопровождении приятеля, худощавого чиновника Иностранной коллегии, в очках. — При проезде в Москву великого князя Николая Павловича с юной супругой и братом ее, принцем Вильгельмом, в Боровичах из лесу, близ то ли холма, то ли кургана, вышло навстречу несколько сотен крестьян. Бросились перед каретами на колени. Слезно молили избавить их от военного поселения. Великий князь Николай, сконфуженный присутствием прусского принца, приказал гнать лошадей.
— Откуда вам это ведомо, Бегичев?
Но Бегичев не ответил, так как в кофейную, бряцая шпорами, вошел блистательный генерал-адъютант императора, красавец с острыми усиками. Вмиг смолк весь шум и веселые возгласы. Офицеры, обрывая прощальные беседы с родными, начали один за другим выходить. Генерал-адъютант, впрочем, ничего не сказал, только обвел всех блестящими, косо поставленными, как у калмыка, черными, словно уголь, глазами.
— Кто это? — выйдя на улицу, спросил у Захара Вадковский.
— Мой однофамилец, генерал Чернышев, Александр Иванович. Граф?.. Нет, не граф. Но мечтает стать графом. И будет, конечно. А может быть, князем, и даже светлейшим. Талантлив как воин и дипломат.
В этот момент Плещеева окликнул сзади всадник на вороной горячей кобыле, в модном ярко-красном фраке, в белых лосинах, туго облегающих крепкие ляжки, с гибким, извилистым аглинским стэком в руке.
— Лунин?.. Ты? Из Парижа вернулся?
— Несколько месяцев. Но только два дня, как узнал о приезде твоем. И разыскиваю. Скончался отец мой. Я приехал имения наследовать. — И Лунин соскочил с коня. — Теперь мне предстоит поместья в порядок приводить, от долгов очищать. И тогда освобождением рабов своих займусь.
Отошли в сторонку от сутолоки, так, чтобы их не слышали досужие уши. Лошадь Лунина взял на свое попечение младший брат Вадковского Саша.
— А ты, как я слышал, — спрашивал Лунина Плещеев, — в Южную Америку собирался? Думал вступить в ряды тамошних молодцов, которые бунтовали?