Решили оба поселиться вместе — нанять другую квартиру, свить гнездышко поближе к пансиону, где-нибудь в Коломне, спокойном, тихом квартале. И Пушкин там проживает. А рядом, на Средней Подьяческой, собрания у Шаховского на его «чердаке» постоянные.
Переменить квартиру необходимо было также из соображений финансовых. Расходы Плещеева не уменьшались, а все увеличивались: за трех сыновей надо было в пансион по тысяче восемьсот рублей в год уплатить, корпус Алеши тоже стоил и будет еще стоить немало, теперь за дочек предстоит еще деньги вносить. А Букильон из Черни́ что-то больно мало ему присылает. Заворовался, наверное.
— Увы, я-то сейчас ничем тебе помочь не могу, — сокрушался Жуковский, — я все еще безденежная тварь. А впрочем, нечего мне сетовать на жизнь. Жизнь богата. У меня есть в Дерпте семья родных людей, есть друзья — и ты, и твое уважение. Я богат. Я богат!..
Долгое время после того, как уехал Жуковский в Москву, Плещеев был занят по горло определением Вареньки и Маши в институт благородных девиц. Все места оказались заполненными. Неожиданно выручила Екатерина Ивановна Вадковская, сестра покойной Анны Ивановны. Она списалась с тетушкой Анной Родионовной и получила от нее направление к инспекторше неприступного Екатерининского института, которая в прошлом была очень многим обязана старой графине. И дочки Плещеева были немедленно приняты.
Потом начались заботы о переезде на другую квартиру. Тимофей нашел подходящее помещение в старой Коломне, у Кашина моста, на углу Крюкова канала и Екатеринингофского проспекта, в большом трехэтажном доме некоего Брагина. Место в самом деле тихое, даже тишайшее. Лишь переберешься сюда через Мойку из главных, парадных кварталов, сразу будто попадешь в мир захудалой провинции — ни роскоши, ни криков, ни суеты, даже экипажи редко сюда заезжают; сонные жители — сидельцы, чиновники да отставные офицеры — с ленцою ползают по улочкам да переулочкам, присаживаясь на каждой скамеечке, потягиваясь и позевывая, — им некуда спешить. Если бы не близость Никольского рынка да не величие широко раскинувшегося пятикупольного храма Николы Морского со стройною, словно оторвавшеюся от него, взмывающею ввысь колокольней, трудно было бы поверить, что и здесь — столица Санктпетербург. Вот об этом-то и мечталось Жуковскому.
Александр Алексеевич любовно обставил для него две просторные комнаты, две других — для мальчиков, одну — на всякий случай для девочек, еще одну, отдельно, — для Алексея. Хоть и редко, но все же они будут бывать у отца.
Сыновья в самом деле его навещали, притом в самое неурочное время, то вместе, то порознь, — они удирали из пансиона методой, разработанной Соболевским. Отец был так рад их посещениям, что забывал даже бранить за своевольство. Вечно они были голодные, в пансионе плохо кормили. Эконом беззастенчиво воровал. В корпусе Алексея было значительно лучше: там директор, генерал-лейтенант, инженер Бетанкур сам следил забытом воспитанников. Ночевать Алексея отпускали домой. Он даже чертежные работы с собой приносил. Упорно и долго трудился над планом Петербурга с занесением главных зданий на карту. Продолжал исподволь разыскивать капитана Касаткина, всюду наводил справки о нем, но безрезультатно.
Вскорости Тургенев получил письмо от Жуковского, которого в Москве поселили в Кремле, в одной из келий Чудова монастыря.
...В окнах моих крепкие решетки, но горницы убраны не по-монашески. Тишина стихотворная царствует в моей обители, и уже музы стучатся в двери...
Сообщал, что у него много свободного времени. Бродит один или с Блудовым по Москве и скорбит, встречая на улицах еще множество обгорелых домов и развалин. Но удается разыскать поэтические уголки — и тогда у него ликует душа. Ко двору привыкает мало-помалу. Громадную помощь оказывает ему семидесятипятилетний поэт Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий.
Плещеев хорошо помнил Нелединского, «талого», «талоутробного», как старики говорили, то есть милосердного, в особенности к собратьям по музе. Проявил он внимание к Пушкину еще в бытность его лицеистом, предложив ему вместо себя написать, по заказу Марии Федоровны, стихи для кантаты, посвященные празднику в честь принца Оранского. Наивно рассчитывал оказать начинающему поэту услугу. Но тот, получив за кантату пожалованные ему императрицей золотые часы на цепочке, демонстративно разбил их и растоптал каблуком. Так смело — и, можно сказать, опрометчиво — можно поступать лишь в мальчишеском возрасте. Годы, увы, научат его и осмотрительности и умной расчетливости. Умной?.. Да, умной, конечно. Вот, например, у Плещеева нет уже этой ветреной дерзости, непреклонной принципиальности. А Пушкин?.. Удастся ли ему сохранить ее в более зрелые годы?.. Часто приходилось Плещееву подвизаться с чтением прозы, пьес и стихов — то тут, то там, у различных знакомых: Тургенев и Жуковский раззвонили по городу всякие небылицы о редкостном его даровании. Жизнь отстоялась, вошла в колею повседневного быта, и тихая пристань в тихой Коломне убаюкивала. Боль от утраты Анны Ивановны постепенно начала терять остроту.