Лунин поднялся опять — теперь уже тяжело, словно под бременем тягостной ноши. Начал мрачно и нервно ходить вдоль по комнате, из одного угла бросаясь в другой.
— Доколе?.. доколе же?.. Тысячи дьяволов, до чего же я зол!
— А Якушкин? — спросил Алексей. — И Шаховской, прозванный тигром?.. Никита, кузен ваш? Их крайние замыслы так никогда и не сбудутся?..
Сразу наступило молчание. Лунин резко остановился. Встал посреди комнаты, словно затравленный бык на арене. Глаза его постепенно стали краснеть... Наконец проговорил как-то сдавленно:
— Ну... сие... еще неизвестно... Наши крайние замыслы...
И покосился на кинжал Ламбро Качони, висевший на стене.
КНИГА ТРЕТЬЯ
«ПОЧЕТНЫЙ ГРАЖДАНИН КУЛИС...»
ГЛАВА ПЕРВАЯ
— Это дом вице-адмирала Клокачева?
— А вам на што? Вы к кому? Надо быть, к Пушкину молодому? Так болеет. И нечего ему докучать. Конца-края нет, шатаются к нему всяко-всяченские... Лестницу вдрызг затоптали... Нонче недавнышко к нему офицер какой-то прошел. Вот засел и сидит. Так больному же нужен спокой! Понятия никто не имеет. Э‑эх!.. образованные...
Алексей прошел немного вдоль по Фонтанке, делая вид, что удаляется, дождался, когда дворник уйдет, быстро вернулся и мгновенно скрылся в подъезде. Дом был один из лучших в Коломне, но зашарканный, неухоженный. В вестибюле какая-то несуразная изразцовая печка, вероятно никогда не топившаяся. Поднялся на второй этаж, постучал. Открыла ему пожилая добродушная женщина, нянька, наверное, и указала на дверь в комнату, откуда доносились возбужденные, молодые голоса, горячий спор на какую-то, видимо, очень близкую, принципиальную тему.
И верно, у Пушкина был уже гость — Пущин Жано, один из самых близких лицейских товарищей. Они-то и спорили.
Комната показалась Алеше на первый взгляд убогой и неуютной. Всюду, во всех углах, — немыслимый беспорядок, который для оправдания принято называть «поэтическим». Книги на полках, на письменном столе, на стульях вперемешку с бумагами. Хаос немыслимый и на столе, придвинутом к постели.
Больной лежал на кровати около двери, под одеялом, в полосатом бухарском халате, с цветастой ермолкой на голове. Похудел. Увидев Алешу, закрыл порывисто книгу, приподнялся и с горячностью стал ему говорить, что вот он, прочитав главу Карамзина Осада и взятие Казани, находит в этой исторической прозе гораздо больше поэзии, чем в поэме Хераскова на эту же тему. А Жано не согласен. На вопрос Алеши о самочувствии с раздражением отвечал, что вполне здоров. Однако врач Лейтон, который вначале за него «не отвечал», продолжает все же в постели почему-то выдерживать и в ванны сажать.
И снова стал горячо рассуждать о сочинениях Карамзина. Древняя Россия, он считает, найдена им, как Америка — Колумбом. Прочитал четыре строфы из своего пока незаконченного стихотворения Жуковскому, — где говорится о том, как некий поэт читает «повесть древних лет», — «он духом там, в дыму столетий...»,
— Что ж, — сказал Пущин, — «дым столетий», «миг восторга золотой», «благотворное забвенье» — все превосходно. А как с этим вяжется твоя эпиграмма?