А с Александром... мы поговорим наедине, без посторонних глаз, когда его выпустят... Если он, конечно, соизволит... — она нарочито грациозно опустилась обратно в кресло.
— Если его ВООБЩЕ выпустят... — князь укоризненно покачал головой, перефразируя её реплику.
— Что же, я не хотел говорить о делах, когда речь должна была идти о живых чувствах, но раз так...
За убийство дипломата Александру предстоит суд, и мы поднимаем все полезные связи, дабы смягчить его приговор. Преображенцы также ходатайствовали перед императрицей о снисхождении. Я добился через три дня аудиенции у Государыни, но всему этому есть преграда...
Он замялся, чувствуя, что вот сейчас, видя это безразличие, лишится того барьера, что всегда заставлял его поддерживать эту прекрасную женщину, что бы там кому не угрожало.
“Суд... для чего, какой суд? Эти поединки в Уложениях прописаны, были, есть и будут, хоть императрица и не одобряет... Что грозить-то серьёзного может, с его-то везением... В минувшем году этого задиру, Горина, до сержанта понизили за членовредительство да замяли дело. Никита, как обычно, нагнетает драму, ведь бедняга в печали уже 11 год, сколько его знаю. Придумал какую-то клятву, данную Великой княгине, а она уж и думать о нем забыла. Однако, понятия о верности, похоже, у друзей разные...” — новые сведения, усугубленные тревожным голосом князя, укладываясь все хуже и хуже.
— Государыня к нему всегда была милостива... Я полагаю, все будет в порядке? Сейчас распоряжусь про кофе...— затянувшееся молчание Никиты прервал отстраненный голос хозяйки, взявшейся за спасительный колокольчик, дабы скрыть задрожавшие руки.
“Как холоден её тон, Боже мой!” — сам волнуясь от своей бестактности, Никита произнес отрывистыми фразами:
— О да, государыня милостива... коли не мешают ей в этом интересы Отечества... Вернее, особы, зело для него важные. К примеру, посол австрийский Эстерхази под угрозой разрыва отношений настаивает на... публичной экзекуции! Даже не в полку, ибо там-де замнут, своего пожалеют! И один высокий чин вынужденно его поддерживает!
На последних словах ему показалось, что в прикрытых ресницами глазах что-то испуганно полыхнуло, он осекся, и тут же услышал взволнованный полушепот:
— Что значит — экзекуции? То есть... не просто понижение, или даже ссылка, а...?
Она поймала взгляд Оленева, уставленный на висевший на стене портрет её матери. А после сглотнула и с сомнением посмотрела на него самого:
— Но ведь... Это же поединок, не заговор!
“Неужто я так беспечно ушла от действительности? Или слишком быстро облегчила свои страхи после дуэли? Да ведь она закончилась убийством человека, хоть я по нем и не горюю! Или все же князь, радея за друга, хочет разжалобить? О нет, он слишком благороден...”
— Простите... сударыня... Я не должен был посвящать в такие подробности. Это лишь угрозы, так всегда говорят, наверняка, все может измениться... Не волнуйтесь, мы должны справиться... — сокрушённо пробормотал Оленев и направился к выходу.
— Мне действительно, пора...
— Никита, постой! — громко воскликнула вслед Анастасия, выскочив из-за стола и заставив уходящего обернуться на месте.
— Кто... кто этот чин, который сие поддерживает!? Неужели... ничего нельзя сделать, чтобы Сашу... вообщем, так, чтобы не так жестоко? – её голос сорвался на всхлипе.
— Скажите мне, милая Анастасия Павловна... вы знаете меня много лет, к чему весь этот спектакль? — Оленев осторожно взял её руки в свои и тяжело вздохнул.
— Простите ещё раз, если сказал лишнее, или же напугал... не мне осуждать ваши семейные ссоры, наверняка, вы оба были неправы, но сейчас... Не прячьте глаза!
Она неохотно подняла голову, он продолжил:
— Но сейчас мои переживания о более важном, ведь особа эта — его сиятельство канцлер Бестужев, некогда ваш покровитель... а теперь, выходит, опаснейший враг.
Я не буду больше никого ни увещевать, ни защищать. Просто знайте, что я все ещё остаюсь и вашим другом также.
С этими словами Оленев опустил её безвольные руки и вышел, тихо прикрыв дверь.
====== Хлопоты ======
Лядащев, с которым князь вскоре встретился в трактире, был настроен саркастически:
— А что жена? — коротко поинтересовался он, опытным взглядом быстро рассмотрев свернутый в трубочку детский рисунок.
— Не желает ли составить завтра компанию старому знакомому в наиприятнейшее из столичных заведений, что на Заячьем острову?
После тяжелого молчания собеседника Василий Фёдорович потеребил усы и зло усмехнулся.
— Полагаю, она до сих пор не понимает, что её ммм... вольный образ жизни поведёт супруга прямиком под кнут и на каторгу? Хотя, истинная сущность этой дамы была видна мне ещё в 43м...
— Теперь, думаю, понимает... Но я прошу вас, сударь... Больше в моем присутствии не говорить так об этой женщине, — тихо ответил Оленев и приподнялся с места.
— Иначе впредь мне придётся...
— Иначе что? — устало усмехнулся офицер. — И вы помахать шпагой решили, князь? Следом за Сашкой праздной крови захотели? Ну-ну...
И схватив бесцеремонно Никиту за рукав камзола, процедил:
— Сколько лет, одно и тоже... Как были простодушными юнцами, так и остались. Что один, что другой. Ах, да, ещё моряк ваш, на волнах парящий...
Не до бабьей чести нынче, поверьте! Ситуация с нашим общим другом почти безнадёжна, вместе действовать надо, а не распутство госпожи Беловой оспаривать... Тем более, что... весь Петербург понимает причину дуэли, что бы там её упертым мужем на допросе не утверждалось...
Лядащев возмущённо стукнул кулаком по столу и продолжил:
— Говорит обвиняемый следователю про якобы затеянный в кулуарах спор о правах Австрии за испанское наследство! Оно и понятно, грех ее покрывает...
Мы можем хлопотать бесконечно, рассказывая всем о благородном мстителе за поруганную честь... Только вот выходит с его слов, жестоко погубил он зело важного для Отечества дипломата на пустом месте.
Нарочно приехал без приглашения, дабы о чужих землях поспорить и в безумии порешить! Ишь, политик выискался!
— Безнадежна почти? — напряжённо переспросил Оленев с упором на последнее слово, оправляя брезгливо манжет.
— Вы были ещё раз у Бестужева?
После недавнего разговора на Малой Морской Никита и сам понимал, что “хороший человек из Тайной канцелярии” в большей степени прав в своём цинизме, нежели сам он в своей сентиментальности.
— Ближе к суду, обождите... Но это “почти” чуду подобно. По головке гладить нашего дуэлянта никто не собирается покамесь. Пускай ещё спасибо скажет Государыне нашей за отмену смертной казни.
С глаз долой, да как можно дальше, наверняка с понижением — это был бы наисчастливейший для него исход, иначе... — Василий неопределенно махнул на мокрое окно.
— Военных наступлений покамесь не ведётся... Быть может, пресловутая ссылка в Сибирь? — с надеждой спросил Никита.
Лицо Лядащева потемнело.
— Выбор у Белова весьма небогат нынче. Либо казнь, бесчестье и каторга... Либо, ежели только не помешают... Некое долгое и рискованное предприятие, куда благородные офицеры лейб-гвардии точно по личному желанию не суются...
Но благородно сгинуть много лучше для его гордой натуры, сами согласитесь!
И добились бы мы сего, лишь бы карты канцлера не стали попутаны... Суд послезавтра, пострадавшее посольство непременно явится...
— Но я все же рассчитываю на визит к её Величеству! И ежели Сашке присудят наихудшее, я как раз отправлюсь просить высочайшей милости...
— И потерпите поражение... — мрачно закончил Лядащев. — Не хотел бы снова оскорблять вас, князь, но кто вы против канцлера и посла? Другой подход нужен, другой...
Глядя на собеседника, флегматично парирующего все его предположения, Оленеву показалось, что их разговор стоит на месте, и встрепенулся...