Неуловимое сомнение промелькнуло в голове, а не стоило ли тогда обмануть саму себя, и просто поверить в его лживую легенду? Ведь ей так не хватает этой трогательной повседневности, известной лишь двоим!
А ему – то разве это ещё важно?
Тут же оживив в памяти и объятия в трактире, и последующее безразличие, смятенная женщина отогнала от себя случайный порыв и быстро удалилась, прихватив с собою кое-что из вещей.
На следующий день наказание дочери было отменено, но утренняя трапеза прошла тягостно, как все последующие. Молчание родителей нарушали детский щебет и короткие вопросы снующей горничной.
Выйдя поутру, как ни в чем не бывало, лишь немного заспанным, Белов вежливо и холодно произнес извинения за вчерашнее вечернее беспокойство, а сразу же после завтрака закрылся в кабинете, послав перед этим слугу в лавку за бумагой и чернилами.
Когда пришла пора окончательно складывать баулы, он стал совсем озабоченный и раздраженный, ибо ему впервые доводилось собираться так надолго. Да и найти в августе зимние вещи, да еще после долгого отсутствия дома, оказалось делом непростым. Иван хлопал глазами, кивая на горничных, те кивали друг на друга.
Александр бегал по комнатам, пытаясь вспомнить, где оставил свои с трудом найденные камердинером зимние прошлогодние перчатки. Кажется, еще в марте они сильно протерлись, но времени новые искать нет — чай не столица, и такие сгодятся. Забежав в библиотеку, он увидел жену, уютно устроившуюся в кресле с каким-то рукоделием.
— Ты что-то хотел? — она подняла на него холодный взгляд.
— Прошу прощения, я уж... совсем запутался...
— Я полагаю, уже давно. Недавнее излишество лишь усугубило.
— Нет... ошибаетесь, дорогая, только сейчас. Просто вещей сыскать не мог, всего-то навсего. А вы... чем-то заняты?
— Разве не видно, я вышиваю? — она сухо кивнула на пяльца.
— Ах.. да, конечно... очень красиво. Не смею отвлекать от столь нужного дела.
Когда он побежал дальше, хлопнув дверью, она, усмехнувшись, достала из-под пяльцев протертую перчатку и продолжила шитье....
“Вот она, вся ирония этой многолетней мнимой заботы... Я столько раз перед недельным отъездом отвечал на дурацкие вопросы о багаже! В него следовало уложить едва ли не весь гардероб, да ещё содержимое окрестных лавок, включая непременно аптеки.
Зато нынче, в многолетней высылке на Север, из-за какой-то кучки интриганов полностью предоставлен сам себе в своих дальних сборах.” — мрачно ухмыльнулся Белов, подобрав валявшийся, как попало среди сорочек кафтан, который с трудом был втиснут, неожиданно оказавшись слишком плотным...
====== Бесполезные слова ======
В последнюю ночь после суеты длиной в неделю, пытаясь вздремнуть перед дальней дорогой на узком диванчике в кабинете, Александр, как часто бывает перед отъездом неведомо куда, пытался ощутить себя частью дома, с которым было связано столько радости.
Завтра на рассвете его сваленные на входе вещи будут убраны в казенный экипаж и в эту комнату снова вернется порядок.
Часы, блестевшие в тусклом свете камина, зашумели, готовясь напомнить ему какой-то очередной поздний час. Где-то в спальне жены беспокойно скрипели половицы, затем стихли, затем послышалось шиканье няни и напевание ею колыбельной в детской, кто-то тихо прошел по лестнице.
“Верно, слугам не спится”, — подумал Саша. И вдруг услышал, как скрипнула дверь...
...”Это вовсе ничего не значит, вовсе ничего, никакой любви и прощения. Но как объяснить человеку, с которым прожито бок о бок почти 12 лет, что я просто за него очень беспокоюсь, подозревая, сколько невзгод может подстерегать на таком долгом пути...”
Кафтан удалось тайно поручить отнести портному, дабы утеплил подкладку, да прикупить перчатки запасные, к заштопанным в придачу. А затем, ещё вчера, все это было незаметно подложено к сорочкам, которые точно будут на виду и примете.
К сожалению, с лекарствами так не вышло, аптекарь задержал. Но как будто все было собрано и подписано. Замерзание, отравления, простуда, горячка, ранения и обморожение...
“Сейчас я также тихо подложу этот сверток с лекарствами и перчатками в его вещи, лишь бы только не разбудить... Эти ночные разговоры нам совсем ни к чему, как и дневные тоже.”
Анастасия тихо отворила двери кабинета, желая пройти незамеченной, но споткнулась о лежащие баулы и вскрикнула, падая на один из них.
— О господи, вы... ты, что, пришла ко мне? Почему ты шла без свечи? Не ударилась?
Его жена приподнялась с баула, продолжая сжимать объемный сверток. Темнота скрывала досаду и смущение на ее лице. Руки, схватившие ее, не отпускали, сжимая с прежней страстью, увлекая к диванчику.
— Присядь скорее... Поговорим же, наконец... — в тусклом свете догоравшего камина он обнаружил на столе канделябр и зажег свечи.
— Знаешь, мне так все хотелось попрощаться, если уж не как прежде, то хотя бы... по-людски.
— Я... я очень волнуюсь за тебя, мы же все таки... — Анастасия не знала, как назвать теперь их отношения, но нерешительно присела.
— Понимаю, в такой дальней дороге всякое может случиться... Здесь для тебя... вдруг что... Не пренебрегай, умоляю... — пролепетала молодая женщина, разворачивая сверток с порошками, флаконами и мазями.
— Ох! — выдохнул оторопело Саша. — Что ты, ну, право, что со мной может... Но, постой... Ты снова волнуешься обо мне, как раньше...
Он взял этот сверток, как некий бесценный дар, рука чуть дрогнула, и ей даже напомнило это прощание при их знакомстве, когда она отдавала на память брошь.
Забытое чувство нежности вдруг нахлынуло, как неделю назад, и она снова едва удержалась, чтобы не обнять.
— Ты же мне все одно очень дорог, мы были так близки... И знаешь ли, я поняла, что... То, что я тогда увидела в трактире, и то, что с нами потом произошло — это по сравнению с твоей ссылкой сейчас так незначительно... нелепо... просто как наваждение... — она пролепетала, не зная толком, как выразить свое отношение к произошедшему...
Муж доставил ей горе, и до сих пор, кажется, делает вид, что имел право... затем приревновал ее в ответ... И теперь уезжает так далеко и надолго, что, кажется, не прости она его сейчас, как с этим жить потом? Особенно, если с ним что-то случится...
“Господи, спасибо, что дал мне наконец, уйти от этого молчания!” — Белов рухнул перед нею на пол, обхватив за талию.
— Настенька! Любимая... Это было действительно наваждение — то, что мы три месяца друг другу как чужие! Но как же мне было объяснить тебе все это, скажи?! Я же знал, знал, что ты, наконец, все поймёшь и меня выслушаешь... О, моя радость, отрада моя! Поверь, наконец, что ты нужна мне одна, единственная...
Он стоял на коленях и обнимал ее, уткнувшись головою в складки в ее юбки и она не в силах была пошевелиться.
— Прости, что не смог разобраться в этой мерзкой истории, доказать свою верность... Нужно было сделать это раньше, много раньше! Право, служба не причем... Просто я никогда не видел тебя такой чужой и далекой, только при нашем знакомстве, тогда, в Москве... И ещё после мельницы...
Да, сдался... Обиделся на тот скандал, как дитя малое... Ждал все, когда ты сама поймёшь, что нас разлучил... жестокий обман! Нелепый заговор! Известно, кому хотелось нас поссорить...
Но знаешь... Я не стану ни о чем пытать, просто верю... Ты с ним связалась от напрасной, несправедливой обиды... Видно, на то и было рассчитано... Но знай, мне всегда нужна была только ты... твои руки, губы, глаза...
Саша осыпал поцелуями ее ладони, прижимая к своему лицу и все продолжал взволнованно говорить невпопад:
— Счастье мое... Вспомни, как я ласкал тебя еще совсем недавно, год, пять лет, десять лет назад... Какой я голодный по тебе приезжал и мы любили друг друга, как сумасшедшие...
А даже когда мешал нам весь мир, помнишь?! Как мы были счастливы, целуясь украдкой? А царев домик, когда ты моей женою стала?