— Только не убегай, — раздался позади самый желанный для меня голос. Мне не хотелось признаваться, что я скучала, так сильно, что… Не смогла бы описать, да ведь, впрочем, оно и не требовалось, он и так все знал.
— Не буду, — просто ответила я.
Я чувствовала, что он сидит за моей спиной, но не решалась повернуться, слышала, как он провел рукой по сочным листьям травы и даже знала, что он закинул голову и, щурясь, всматривался в палящее и ослепляющее солнце.
— Где мы, Аэдан?
— Это наш дом. Настоящий дом. Хотел тебе показать мир, где мы жили раньше. Память о нем передается из поколения в поколение, чтобы мы всегда знали, что потеряли. И, хотя я никогда не видел его, я знаю, что он выглядит именно так.
Я промолчала. Да и что тут скажешь…
— Я дал тебе время, чтобы ты освоилась. Твоя работа продвигается, как я слышал.
В ответ я просто кивнула.
— Эрины тебя уважают.
Мне было приятно услышать такое. Признаюсь, к своему стыду, что перестала вздрагивать от их прикосновений, и кошмар, который приключился с моей семьей, а затем и с Мицаром, стал менее ярким. Боль притихла, и глухие воспоминания время от времени бередили рану, но не причиняли былых мук. Однако, меня мучил все время один вопрос.
— Скажи, Аэдан, зачем вы так поступили с моими близкими? Разве бы моя семья помешала кому-либо? Или Мицар?
Мужчина за спиной вздохнул и потянул меня к себе. Я оказалась прижатой к его плечу. Он приобнял меня, и у меня не возникло ни малейшего желания сопротивляться, о чем меня не переставала укорять совесть.
— Такова наша натура, Али, — он так нежно произнес этот новый вариант моего имени, что сердце отчаянно застучало, освещая краской мое лицо, — мы долго ищем свою спутницу, ужасно долго, и одиночество ожесточает наши сердца. Когда же мы находим ее, то все ее привязанности кажутся нам цепями, что отделяют нас друг от друга. Эрины не могут смириться с тем, что их женщины любят кого-то кроме них. Мы больны, Али, больны и излечения нет, — в его голосе звучала грусть, которая мешала мне разозлиться на его слова, а, может, действовала какая-то сила Эринов, но я не возмущалась, и просто слушала.
— А если бы я не прошла то испытание с камнем?
— Тебя бы отпустили, но твоих близких это бы не вернуло. Мы видим, когда связи крепки и желаем их разорвать. Твой отец искал бы тебя, не бросил бы, а такая обуза была нам не нужна. И старик этот тоже…
— Боги! Что же вы творите, Аэдан? Зачем?
— Чтобы обрести свое, Али, такое долгожданное, — мужчина повернулся и схватил ладонями мое лицо, — что ты знаешь о веках одиночества, моя девочка? Годы пролетают, а ты остаешься прежним. Это как есть пищу и не знать ее вкуса. Все пресное и однообразное. Как объяснить тебе пустоту в душе и сердце, когда ты можешь получить все, что угодно, но на самом деле, не хочешь ничего? Как, Альяна?
— Я не знаю, как помочь тебе! — почти прокричала я.
— Так позволь мне объяснить. Ты мне нужна, и я знаю, можешь не говорить, я тоже тебе нужен. Ты думаешь обо мне, и чего уж скрывать, желаешь меня. Молчи! — перебил меня Аэдан и накрыл ладонью мои губы.
Такое легкое прикосновение почти свело меня с ума. Сейчас я готова была забыть об их жестокости, обо всех убийствах, ими совершаемых, все что угодно, лишь бы он и дальше прикасался к моему лицу. Где-то глубоко звучал предостерегающий голос, разум молил меня остановиться, но я уже не была властна над своими чувствами. Он был прав. Это новое чувство, рожденное во мне вопреки здравому смыслу и всем моим убеждениям, крепло и теперь стало сильнее меня, могущественнее, и сейчас силилось сломать клетку, выбраться наружу и позволить ему все, чтобы он ни захотел.
Какая-то пелена закрыла мои глаза. Все, что я видела, был лишь он, все, чего мне хотелось — ощущать его дыхание рядом и чувствовать, как бьется его сердце, как ускоряется дыхание от моих прикосновений, как краска жара опаляет лицо мужчины, который, казалось, испытал так много и не способен на подобное юношеское проявление чувств. В этот момент я сошла с ума, и Аэдан разделил мое сумасшествие.
Я не увидела, потому что закрыла глаза, но ощутила всем моим существом, как на смену уверенной ладони пришли требовательные губы. Боги! Большего всплеска эмоций и одновременного их отсутствия я не испытывала еще никогда. Он сжимал мои руки, словно боялся упустить и буквально терзал покрасневшие, но зовущие его губы. Будто голодный путник, сейчас он нашел источник еды и питья, и это ощущение дарило упоительную эйфорию. Тело стало ватным, ноги задрожали и подогнулись, неспособные перенести эту мешанину мыслей и чувств.