— Какой там разбогател! Говорят, от голода умер. А купец-то, видать, не дурак был, смекнул, что на берегу Витима золото сверху лежит. Приехал к себе в Иркутск и шепнул на ухо своему приятелю Баснину, первому иркутскому богачу. Тот, конечно, обрадовался, как водится, и говорит: «Молчи, чтобы ни одна душа не знала, кроме нас двоих». И верно, первое время Баснин и Катышевцев вдвоем тут золото добывали.
— Вот где погрели руки! — воскликнул молодой белокурый рабочий, совсем еще мальчишка.
— Надо думать, — согласился Трошка. — Потом сюда понаехало старателей видимо-невидимо. Стали жечь костры, ну и подожгли тайгу. И пошло полыхать!.. Деревья, звери, птицы и даже люди — здесь обитали эвенки — все гибло от огня. А которые успели спастись, переселились в другие места.
— А старатели?.. — не утерпел белокурый.
— Не перебивай! — прикрикнули на него. — Рассказывай, Трошка.
Трошка отхлебнул из жестяной кружки остывший чай и продолжил свой рассказ:
— Золото, которое лежало-то на поверхности, быстро подобрали, стали потоп рыть шахты, в глубине искать золотишко вот… нашими руками. Мало нам своих капиталистов, которые сосут из нас кровь, так теперь английских капиталистов будем обогащать. А уж английские буржуи умеют жилы тянуть из рабочих…
Пожилой рабочий, сидевший у порога, громко кашлянул, показав глазами на Федора. Трошка понял, что означает этот кашель, и успокоил старика:
— Это — свой человек, такой же рабочий, как и мы… Англичане, душа из них вон, мастера угнетать рабочего человека. Из кого только они не выжимали соки — из негров, индейцев, китайцев… Надо, братцы, бастовать, драться со «своими» и чужими капиталистами!..
Вдруг дверь барака с шумом распахнулась. И тут же послышался лающий голос Евстигнея:
— Время завтрака кончилось! На работу, живо!..
Все вскочили и стали торопливо одеваться. Один только Трошка продолжал спокойно сидеть за столом и пить чай.
Топот лошадиных копыт удалился — Евстигней уехал. Через минуту в бараке осталось двое: Трошка и Федор. Федор, улыбаясь, смотал на Трошку, Трошка, держа в руках кружку с недопитым чаем, подошел к Федору к сел рядом.
— Ты чего улыбаешься?
— Драться собираешься? — спросил Федор. — Кулаками будешь драться или как? А вдруг господа не захотят с тобой на кулачки?
Трошка схватился за живот и стал громко хохотать;
— Ой, уморил!.. Стану я руки марать… Нет, не кулаками!.. — И Трошка стал объяснять Федору, к какой драке он зовет людей — к политической, к борьбе за свои права, чтобы рабочие жили по-человечески, не голодали, не ютились в грязных бараках.
— О наших с тобой разговорах никому не говори, — предупредил он Федора. — За это меня посадили в тюрьму и потом сослали.
Федор приумолк, глядя на Трошку широко открытыми глазами, как будто впервые видал. Он слышал много раз: «политический», «политический ссыльный». Однажды ему объяснили, что «политические» — это те, кто против царя. Но Федор от кого-то слышал, что царь-то ни при чем, все зло от богачей. Это они угнетают бедняков. А Трошка не на царя — на богачей зубы острит и тоже — «политический». Или не «политический»? Спросить у него, что ли?.. Да-а, а еще говорили, что царь и все богачи — одна шайка-лейка. Выходит, Трошка — «политический». Как это он сразу не смекнул. Но царь-то один, одного ничего не стоит подкараулить где-нибудь в… тайге, или где там у них в России царь охотится?.. А вот богачей попробуй изведи всех — их столько развелось. Но бедняков-то больше! На много больше! Пусть бы вышли на поляну все богачи, которые здесь в тайге… вместе с англичанами, и бедняки. Сразу бы видно было, на чьей стороне перевес… Надо будет все расспросить получше у Трошки. Это он только с виду такой, как все, а если приглядеться… Даже Евстигней его побаивается, хоть и кричит для вида, даже плеткой замахивается. Но ни разу не ударил… Трошка как посмотрит на него.
«Надо дружить с Трошкой, с ним не страшно», — думал Федор, возвращаясь домой.
Золотые прииски, разбросанные по тайге вдоль Лены, стали собственностью акционерного общества «Лена Голдфилдс». Только один прииск на берегу Бодайбо, расположенный на участке, богатом золотом, продолжал принадлежать его прежнему владельцу Ратько-Рожнову. Сам предприниматель жил в Петербурге, а делами его в тайге управлял инженер Иннокентий Илларионович Гральман.
Условия работы на приисках акционерного общества ухудшились: снизились расценки, повысились нормы выработки, а у Ратько-Рожного все оставалось по-прежнему. По этой причине многие рабочие увольнялись с приисков «Лена Голдфилдс» и переходили к Гральману. И владельцы лавок, изгнанные с приисков акционерного общества, открывали торговлю продовольствием и одеждой на этом прииске. Все это путало карты правлению акционерного общества, ставило палки в колеса. Такое положение становилось нетерпимым.