— Ульянов был в заговоре с такими же революционерами, как сам. А Владимир Ильич — его брательник, младший. Он за нас, за рабочих, горой! Царь боится его, как огня!
Федор чуть не ахнул вслух от удивления. Оказывается, есть человек, которого сам царь боится! Вот чудеса! Взглянуть бы на этого богатыря!
Трошка, будто угадав мысль Федора, сказал:
— Хочешь посмотреть на него?
Ну конечно, Федор очень хочет, так хочет, что слов нет. Не поэтому ли он молчит, не сводя с Трошки изумленных глаз. «Уж не дружен ли Трошка с самим Ульяновым? Портрет его хранит. Ульянов, наверно, тоже политический. И Трошка политический…»
Трошка бережно достал из грудного кармана маленькую фотографию. Ему подарил эту фотографию Петр Баташев. А Петру Баташеву прислали его друзья из Петербурга в посылке. Один уголок фотографии был заломлен. Кто-то его расправил, но след остался.
— Вот. Ульянов Владимир Ильич. — Голос у Трошки потеплел, будто он показывал своего родного брата.
Федор прямо впился глазами в фотографию… Ульянов… Удивительное дело, обыкновенный человек с… залысинами, русские рано лысеют, глаза внимательные, как у Трошки, а лицом не походит на Трошку.
— Хочешь, подарю тебе карточку? — сказал Трошка.
Федор не поверил своим ушам. Он поднял на Трошку глаза, ставшие круглыми.
— Подарить?
Трошка говорил громко, а Федор почему-то не смел произнести вслух:
— Подари.
Трошка вложил в руку Федора карточку.
— Храни. Это очень дорогая память.
Федор поспешно спрятал за пазуху фотокарточку, словно боялся, что ее у него отберут.
…Возвращался Федор домой поздно вечером. Снежный наст громко скрипел под ногами, и было далеко слышно. Федор почти бежал, спешил домой, чтобы поделиться с Майей своей радостью. Жена у него добрая, отходчивая, она поймет своего Федора. На груди Федора у сердца лежал портрет самого большого на свете человека, верного друга и защитника всех бедняков. Трошка сказал, что для Ульянова все бедняки, как дети одной матери, дороже родного брата — русские, якуты, киргизы, калмыки — все едино. Для всех Ульянов хочет счастья, печется, чтобы все жили в добре и мире. Надо завтра чуть свет запрячь оленей и ехать к хребту Чумаркая и обо всем этом с утра рассказать лесорубам. И показать им портрет Ульянова.
С некоторых пор лесорубы стали ждать приезда Федора, он привозил им интересные новости, говорил такое, что дух захватывало. И слова-то он употреблял, которые раньше они даже не слышали: «революция» — это когда всем богачам дают по шапке и имущество у них отбирают; «забастовка» — это если ни одни человек не выходит на работу и богачи впадают в панику, не зная что делать. То, что сейчас происходит на Ленских приисках. Однажды лесорубы спросили у Федора, почему русские не начали на приисках прямо с революции. Федор пообещал спросить об этом у Трошки, да так и не спросил — постеснялся. Наверно, так надо — начинать с забастовки, а не с революции. Интересно, скоро ли русские сделают революцию? И нельзя ли будет им чем-нибудь помочь? Надо будет держаться русских. Федор завтра так и скажет лесорубам: «Давай держаться русских, с ними не пропадем. Они и на забастовку, и на революцию — на все горазды. Это у них называется дракой. Не один на один, а все бедняки — на всех богачей. Тут уж чья возьмет!..»
Майя не спала. Как только Федор вошел, она холодно спросила:
— Ты где был?
Федор снял шубу, подошел к Майе:
— Майя, родная, не сердись на меня, я был у Трошки. Знаешь, что он мне подарил? — Федор достал из-за пазухи фотокарточку и протянул жене.
— Кто это? — спросила Майя.
— Владимир Ильич Ульянов, — ответил Федор таким голосом, что Майя сразу поняла: муж очень счастлив, став обладателем этой карточки.
Майя взяла из рук Федора карточку и при тусклом свете коптилки стала ее разглядывать.
XII
Забастовка продолжалась. Администрация корпорации отдала распоряжение не отпускать рабочим из магазинов продуктов в расчете сломить волю бастующих.
Рабочие Андреевского прииска написали главному инженеру Теппану жалобу, думая, что в том, что их стали морить голодом, повинна местная администрация.
Ходоком вызвался идти рабочий Быков.
Около двери, обитой сафьяном, Быкова остановил караульный:
— Куда прешь, скотина?
«Сам скотина безрогая», — чуть не вырвалось у Быкова, но он сдержался и учтиво сказал: