Федора увели в арестантскую. Курдюков решил отложить допрос Алмазова, Быкова и Зеленова до тех пор, пока не выведает каких-нибудь сведений у Федора.
Исправник приказал всех четверых запереть на ночь в одной камере в надежде, что Алмазов, Зеленов и Быков что-нибудь выболтают, а Федор скажет об этом завтра на допросе. Курдюков понимал, что Федор среди арестованных человек случайный, никакого отношения к стачкому не имеет, но, возможно, кое-что знает. Кроме того, почему бы не использовать якута как провокатора. Тем более Алмазов считает его своим и, наверно, верит.
В арестантской Федора окружили Алмазов, Быков и Зеленов.
— О чем они у тебя спрашивали?
Федор рассказал. Его слушали молча. Все были чем-то смущены.
— Послушай, друг, — сказал Трошка. — Это я виноват в том, что тебя арестовали. Прости меня.
— Ты?..
— Да, я. А выдал всех нас инженер Коршунов, который прощался с тобой за руку в бараке. — Трошка все рассказал Федору. Тот половины не понял. Когда Федор волновался, он плохо понимал по-русски. Трошке пришлось повторить рассказ.
Федор недоуменно смотрел на Трошку, которого больше всех уважал. А он, оказывается, подвел его под арест. А теперь просит прощения. А ведь Майя предостерегала, как будто чувствовала, чем это кончится.
— Тебя, Федор, выпустят. Вот увидишь. Когда тебя завтра вызовут на допрос, вали все на нас. Скажешь, что я, — Трошка ткнул себя в грудь, — председатель стачкома. О Быкове и Зеленове я узнал, мол, от Алмазова. Сам в стачкоме не состою. Других, кроме Быкова и Зеленова, Алмазов мне не называл. Ты понял, что надо говорить исправнику?..
Федор отрицательно покачал головой:
— Ничего я ему не скажу. Нехорошо это — выдавать своих.
Зеленов даже забегал вокруг Федора.
— Никого ты не выдашь. Они об этом и сами знают. Ты только подтвердишь. И тебя выпустят.
— А зачем подтверждать то, что известно?
— Да ведь тебе объясняют: им нужны свидетели, чтобы предать нас суду, как членов стачкома. Судить нас так и так будут. Если ты не согласишься выступить свидетелем, и тебя вместе с нами сошлют на каторгу. А так пострадают только трое…
— Ну и пусть ссылают. Как вы, так и я.
Алмазов, Зеленов и Федор переглянулись. Трошка подошел к Федору, обнял его и поцеловал в лоб. Потом отвернулся и незаметно смахнул слезу…
III
Забастовка продолжалась. Теппан затравленным зверем метался по своему кабинету, раза по три на дню созывал к себе инженеров, полицейских чинов, зачитывал им грозные телеграммы из Петербурга и Лондона с требованием прекратить забастовку и спрашивал совета, как быть дальше.
Три дня назад по всем приискам были вывешены объявления, написанные метровыми буквами: «Рабочим, которые в двухдневный срок выйдут на работу, на 20 % будет увеличен заработок. Магазины корпорации будут отпускать им продукты и одежду без ограничений. Все те, которые в двухдневный срок не выйдут на работу, увольняются из приисков. На их место будут наняты другие рабочие».
Ни один человек на работу не вышел. Господа чиновники, полные благородного негодования, посоветовали своему шефу Теппану проявить решительность, рассчитать всех бастующих, сообщив об этом главному резиденту Белозерову.
Теппан телеграфно запросил разрешение действовать, сообразуясь с обстоятельствами, даже если придется прибегнуть к крутым мерам. Петербург охотно предоставил Теппану свободу действий и сообщил, что с ведома самого государя отдано распоряжение о наборе десяти тысяч рабочих для Ленских приисков в Северном Китае и Корее. Необходимо освободить бараки для вновь завербованных рабочих.
Сторонники крутых мер настаивали на немедленном выселении бунтовщиков из бараков, несмотря на то что на дворе март, стоят зимние холода и не так-то просто будет заставить рабочих освободить жилье. Недалекий, самонадеянный ротмистр Трещенков ратовал за то, чтобы немедленно прибегнуть к оружию на случай неповиновения во время осуществления «законных прав корпорации». Умный, хитрый, но трусоватый исправник Курдюков советовал Теппану отложить выселение забастовщиков до весны, дабы не вызвать опасных осложнений.