Кто-то положил воззвание Теппану на стол. Обнаружив у себя лист сероватой дешевой бумаги, исписанный детским почерком, главный инженер вызвал к себе Коршунова и пристава.
Не пригласив даже сесть, Теппан протянул им текст воззвания. Подождав, пока они оба прочтут, что там написано, Теппан спросил у пристава:
— Не из арестантской ли, часом, стачечный комитет посылает бастующим сие воззвание?
Теппану не чужд был юмор, и он, в расчете на то, что присутствующие господа поймут его, мрачным голосом продолжал острить:
— Почему от руки пишут? Почему при арестантской не открыли типографию?
Пристав не остался в долгу:
— Типография по вашей части, Александр Гаврилович.
Теппан не оценил остроты Курдюкова и, перейдя на солдатский жаргон, видимо полагая, что это самая подходящая форма разговора с полицейскими чинами, стал отчитывать пристава.
Коршунов стоял с независимым видом, хотя уши у него вяли.
— Вы годитесь только на то, чтобы протирать казенные мундиры, — шумел главный инженер. — Посадили в кутузку первых попавшихся болванов и успокоились. А все зачинщики и главные смутьяны на свободе! До каких пор это будет продолжаться, позвольте у вас спросить?
Велев приставу срочно принять меры к аресту всех лиц, имеющих отношение к стачкому, Теппан отпустил Курдюкова, а Коршунова попросил остаться.
— Вы, говорят, лично сами присутствовали на заседании стачечного комитета? — с подчеркнутой вежливостью спросил Теппан.
— Совершенно верно, лично сам присутствовал, — ответил Коршунов.
— Вы уверены, что это заседание не было подстроено, чтобы отвести внимание полиции от тех, кто действительно состоит в стачечном комитете?
— Уверен.
— Уверены? Почему тогда арест главарей забастовки не оказал никакого влияния на забастовку? Она, как видите, продолжается. Гнусные бумаги как до этого распространялись, так и теперь распространяются.
Коршунов, не дождавшись приглашения, сел.
— Вы требуете, чтобы я вам ответил — почему? Потому, что забастовщики хитрее, умнее и дальновиднее, чем мы с вами полагали.
— Вам, конечно, виднее. Вы ежедневно бываете в бараках, чуть не открыто заигрываете со смутьянами и знаете их лучше меня. А вот зачинщиков указали неверно. Не приходило ли вам в голову, что могут подумать, что сделали вы это преднамеренно?
Коршунов не смешался и не возмутился, он с сожалением посмотрел на главного инженера, коснулся рукой его плеча.
— Благодарю за откровенность, Александр Гаврилович. Надеюсь, вы держите свои подозрения при себе или уже сообщили о них в Санкт-Петербург?
— Пока еще нет.
— Не советую это делать. В лучшем случае над вами посмеются, а в худшем сочтут за сумасшедшего. Позвольте с вами раскланяться до завтра.
Коршунов встал и вышел. Теппан не решился его задержать.
…Тем временем на приисках шло голосование: продолжать забастовку или нет? Между бараками были поставлены железные бочки с надписями: «Выходить на работу», «Не выходить на работу». Каждый рабочий, проходя мимо, должен был бросить камушек в одну из бочек. Когда все прошли мимо бочек, при большом стечении народа были подсчитаны камушки. В бочках с надписью «Выходить на работу» оказалось всего семнадцать камней.
Все семнадцать были с Федосиевского прииска, переселенцы из Тульской губернии. На следующий день они вышли на работу. На обед пришли со свежим хлебом и свежей говядиной, полученными на талоны. Каждому выдали бесплатно по бутылке водки в благодарность за достойный подражания пример. Чуть ли не все инженеры во главе с самим Теппаном встретили тульчан у шахт, похлопывали их по плечу, хвалили, а Коршунов здоровался за руки.
За обедом были откупорены все семнадцать бутылок. Владельцы даровой водки стали приглашать соседей по бараку выпить с ними по рюмке.
Никто даже не посмотрел в сторону штрейкбрехеров. Высокий костистый рабочий со шрамом на правой щеке подошел к столу, взял бутылку с водкой и с размаху бросил ее на пол. Бутылка, глухо стукнувшись, разбилась.