На щеках Стеши вспыхнул густой румянец.
— Хитрый… — нараспев сказала она, не спуская с Коршунова удивленных глаз.
— Раздевайся, дура! — прикрикнул он. В глазах у него стоял хищный блеск.
Стеша послушно сняла с себя все, до последней нитки, повертелась и, приплясывая, стала приближаться к Коршунову.
К себе он ее не подпустил.
— Пардон, мадам, — сказал Коршунов с издевкой в голосе. — Вы не в моем вкусе.
Стеша постояла перед ним, подбоченившись, и ядовито ответила:
— Был бы ты мужик, как все, думаешь, я бы оголилась у тебя на глазах? Да ни в жизнь! — И, не обращая на Коршунова ни малейшего внимания, оделась.
Майя с Семенчиком вернулись в землянку, которую они снимали до этого. Весь день и всю ночь она проплакала, коря себя за то, что, соблазнившись хорошим заработком, пошла горничной к человеку, который замышлял против нее худое. Ей казалось, что уже произошло что-то очень постыдное для нее, чего Федор ей не простит, когда вернется из тюрьмы. Майя до крови искусала губы.
Днем Майю разыскала жена Волошина. Сам Волошин был в Бодайбо, поэтому его не арестовали, когда хватали выборных.
С утра на прииск заявились судебные исполнители. Они напомнили рабочим, что все сроки уже истекли, а бараки еще не освобождены.
Женщины, жены и вдовы, решили от своего имени написать жалобу и через доброго господина Коршунова передать ее самому государю. Добрейший Константин Николаевич не откажет в их просьбе, только надо сочинить бумагу пожалостливее. Среди женщин не было грамотных, и они вспомнили о Майе, которая умела читать и писать.
Майя оделась и молча пошла за Акулиной — так звали жену Волошина, смуглую рослую красавицу с низким голосом.
В бараке Майе дали бумаги, химический карандаш и сказали, чтобы она написала все, как есть, и наперебой стали диктовать. Какая-то женщина посоветовала начать жалобу с поклона царю, как пишут в письмах. Ее засмеяли.
Письмо царю получалось длинным, обстоятельным. В нем женщины изливали свои горькие обиды на золотопромышленников, которые не почитали их мужей за людей, кормили тухлятиной, обсчитывали, обвешивали, заставляли работать по двенадцати часов. Вынудили к забастовке. А нам, шахтерским женщинам, не было никакого спасения от чиновников корпорации, здоровых, холостых боровов. Пуще смолы они приставали даже к мужним женам, вынуждали к наложничеству, нарожали много внебрачных детей.
Последние слова вызвали оживление среди женщин. Они вслух, перебивая друг дружку, стали подсчитывать, сколько в их прииске прижито с чиновниками детей. Когда счет дошел до тридцати двух, невысокая крикливая женщина стала громко уверять, что еще не все — кого-то пропустили. В эти минуту каждая женщина искренне хотела, чтобы «бастрюков» оказалось побольше — надо же чем-то поразить воображение царя.
А теперь всех нас с малыми чадами и домочадцами в снег и стужу хотят выселить из бараков, — жаловались женщины, — лишить крова. Где ж это видано, чтобы среди зимы выгонять, малых детей под открытое небо?
Майя не очень была сильна в русской грамоте, но постаралась изложить в жалобе все, о чем ей говорили женщины. И когда прочитала написанное, многие прослезились, так складно и прочувствованно получилось.
Было решено, что отнесут Коршунову жалобу Акулина и Майя, женщины статные, красивые и неглупые. Если понадобится, они на словах добавят, что полагается.
Майе уже была знакома фамилия Коршунов, но она даже в мыслях не допускала, что это тот Коршунов, о котором говорил ей Федор. Об этом Коршунове все говорят только хорошее. Шутка ли, ему доверяют жалобу для передачи самому царю. Этот Коршунов, должно быть, не чета «добрейшему» Константину Николаевичу, который на самом деле оказался ужасным подлецом и лгуном. Майю всю передернуло при одном воспоминании о Константине Николаевиче.
Идя с Акулиной к Коршунову, Майя думала о том, что она непременно попросит его помочь ей добиться свидания с Федором.
В главную контору женщин пропустили не сразу. У подъезда стояло двое часовых. Они грели варежками уши, топали, проклиная сибирские морозы.
— Откуда вы, такие нежные? — насмешливо спросила Акулина.
— Южане мы, из-под Херсона, — ответил тот, что помоложе, круглолицый, губастый.
— Эх, согрела бы!.. — нараспев сказал второй, подмигнув Акулине.
— Сперва сопли вытри, — басом ответила Акулина.
Из подъезда вышел степенного вида чиновник с рыжей бородой. Он выслушал женщин и велел пропустить их.
Акулина первая переступила порог кабинета. За ней робко вошла Майя. За столом важно восседал Коршунов, склонившись над какой-то бумагой. Майя попятилась, увидя Коршунова. В кабинете больше никого не было, кроме Константина Николаевича… «Коршунов, — застучало в висках у Майи, — тот самый Коршунов… Константин Николаевич, хитрая лиса, коварный, злой человек».