Абрам Исаакович, сухощавый, смуглый, неопределенного возраста человек, работал на пристани грузчиком у купца Черняка.
Секретная почта для Волошина приходила на имя Абрама Исааковича. Это были бланки паспортов и виды на жительство для рабочих и революционеров, сбежавших с каторги и из тюрьмы, письма и партийные директивы, инструкции, нелегальные газеты и брошюры. Все это Русских прятал в сарае под старым слежавшимся сеном.
Абрам всякий раз радушно встречал Волошина.
— Иван, сколько лет, сколько зим! — восклицал он. — Пришел-таки!.. Сара, а я что тебе говорил? Ну, что я тебе говорил?
Сара Соломоновна, черноглазая красавица лет тридцати пяти, показывая Волошину два ряда белых ровных зубов, отвечала:
— Это я тебе говорила, а не ты мне.
— Что ты мне говорила?.. Ничего ты мне не говорила!
Лицо Сары Соломоновны делалось пунцовым от смущения.
— Аба. — Ее красивый голос снижался до контральто. — Ты опять за свое?
Так, бывало, встречали здесь Волошина раньше. А на этот раз Абрам Исаакович был хмурый. Едва Волошин переступил порог, он обеспокоенным голосом сказал:
— Наконец-то… Жив-здоров. А мы тут с Сарой с ума сходим… Почему так долго не давал о себе знать?
Сара Соломоновна, заметно побледневшая, пристально посмотрела на Волошина черными влажноватыми глазами и покачала головой:
— Нельзя же так заставлять волноваться. Хотя бы написали.
Она была в новом бязевом голубом халате, чуть ли не до пят.
Волошин весь вечер рассказывал обо всем, что произошло на приисках. Абрам Исаакович слушал молча, положив на стол большие жилистые руки рабочего, сжатые в кулаки. Жена его громко ахала, всплескивала руками, часто вытирала слезы, а когда Волошин кончил рассказывать, выбежала в другую комнату и там разрыдалась.
Газеты, которые Абрам Исаакович принес из тайника, читали вслух, занавесив окна. Статью «Тронулась» в газете «Звезда» прочитали дважды. Второй раз статью читал Русских. Голос его был немного надтреснут, но четок. Сара, слушая, не сводила с мужа больших черных глаз. «Закованная в цепи лежала страна у ног ее поработителей. Ей нужна была народная конституция, а получила она дикий произвол, меры „присечений“ и „усмирений“.
Она нуждалась в народном парламенте, а преподнесли ей господскую думу, думу Пуришкевича и Гучкова.
Ей нужна была свобода слова, печати, собраний, стачек, союзов, а видит она вокруг себя одни разрушенные рабочие организации, закрытые газеты, арестованных редакторов, разогнанные собрания, сосланных забастовщиков.
Она требовала земли для крестьян — а преподнесли ей аграрные законы, бросившие крестьянские массы в еще большую нужду в угоду кучке сельских богатеев…
А страна все больше и больше терпела…
Те же, кто не могли терпеть, кончали самоубийством.
Но все имеет конец, — настал конец и терпению страны.
Ленские выстрелы разбили лед молчания, и — тронулась река народного движения.
Тронулась!..»
В ту ночь в доме Абрама Исааковича долго не спали. Хозяин убеждал гостя, что теперь в рабочих не посмеют сделать ни единого выстрела — побоятся. Волошин сомневался, доказывал хозяину, что нет такой подлости к таких преступлений, на которые не пошли бы капиталисты.
Остались они каждый при своем мнении.
На следующий день Волошин до вечера занимался в Бодайбо своими делами: сходил на почту, получил легальные письма, написал и отправил сам несколько писем, выбрал за городом место в лесу, где можно будет, в случае необходимости, припрятать в будущем оружие. Но дел оказалось больше, чем он предполагал, пришлась задержаться на некоторое время.
За эти дни Иван ближе познакомился с почтовым служащим Самойловым, худым моложавым человеком с грустным лицом, и узнал от него о содержании телеграмм, поступающих на имя Теппана из Петербурга в Иркутска. Волошину стало известно, что иркутский генерал-губернатор приказал приостановить выселение приисковых рабочих из занимаемых ими домов и бараков до открытия весенней навигации. Для расследования обстоятельств расстрела и отыскания виновников пролития крови в Бодайбо направлена сенатская комиссия во главе с сенатором Манухиным. Комиссия эта выделила юридическую подкомиссию, в которую вошли: петербургский государственный присяжный поверенный Керенский, государственный тайный советник Переломов, присяжный иркутской судебной палаты Патушинский. Юристы господа Керенский и Переломов уже изволили выехать поездом из Петербурга в Иркутск. В Иркутске к ним присоединится господин Патушинский. После этого они все втроем прибудут в Бодайбо.