Войдя в город, «плотники» и «лесорубы» тихо, без шума обезвреживают охрану конюшен и захватывают лошадей. Дальше отряд будет действовать по обстановке.
Надпись «Революционный» на бортах закрасили белой краской и с опущенным флагом подошли к Вилюйску.
К трапу подошел казачий унтер и трое казаков.
— Осади назад! — крикнул унтер. — Кто такие?
По ту сторону трапа стояли «пассажиры», одни мужчины, одетые кто во что горазд. В зипуны, фуфайки и даже в легкие полушубки — ночью свежо. Много обросших лиц. Все то ли с пилами и топорами, завернутыми в брезент и полотно, то ли с лопатами.
Вперед протолкался Федор, подошел к казакам. Улыбаясь и кланяясь, он стал объяснять унтеру, кто их хозяин и зачем он послал сюда своих людей на собственном пароходе.
— Развернуть свертки! — скомандовал унтер.
— Так дождь идет, ваше благородие, — пробасил Терехов. — Инструмент намокнет. Заржавеет.
Белозубый, рыжебородый мужик тут как тут встал рядом с Федором, с мешком за плечами. В мешке что-то круглое.
— А вот этому сверточку никакой дождик не повредит. — Он проворно извлек из мешка бочонок, встряхнул его. Там забулькало. — Монополька. Подайте стопочки!
К рыжебородому потянулись с кружками, чашками, стаканами.
И для казаков нашлась посудина, им тоже налили.
— Ваше здоровье, служивые! — Рыжебородый чокнулся с унтером и залпом выпил.
Унтер провел пальцами по пегим усам и тоже выпил, крякнул. Казаки опрокинули свои кружки.
— На хозяина мы не жалуемся, дай бог ему здоровья, — уже заплетающимся голосом сказал рыжебородый и хотел опять налить унтеру.
— Довольно, — остановил его унтер. — Мы в карауле.
Рыжебородый заткнул бочонок и протянул его унтеру:
— Помяните нашу хозяйку Авдотью Павловну. Три дня назад похоронили. Она нам была вроде родной матери.
Федор перекрестился широким жестом:
— Царство ей небесное.
На казаков это произвело впечатление. Якут, а крестится, верует в бога.
Федор заметил удивление казаков и громко сказал, чтобы слышали все:
— Православные мы, как и все. Веруем во единого бога и ненавидим красных.
В толпе одобрительно зашумели — «мастеровые» выражали свою солидарность с Федором.
Один из казаков уже принял бочонок. Скособочившись, он держал его, прижав к животу.
Унтер скосил глаза на бочонок:
— Выгружайтесь.
«Мастеровые», громко переговариваясь, высыпали на берег и стали собираться в кучу, ежась под дождем. Как их много! Ни узлов при них, ни сундучков с пожитками. Только инструменты, заботливо перевязанные — не жалели бечевы.
И охота же им тащиться куда-то в такую рань? Добрые люди еще спят, хоть на дворе и светло, как днем — белая ночь, а эти… Путных работников нанял Шарапов.
Дорогу расквасило. Ноги скользили, разъезжались в глинистой жиже.
Командир казачьей сотни есаул Гребенников квартировал в доме священника отца Григория. Занимал он с денщиком три комнаты — половину дома. Во второй половине жила семья священника: матушка и дочь Елизавета, перезревшая полногрудая девица с широким страстным ртом.
Как ни строг был есаул к себе и к своим подчиненным, ничто человеческое ему не чуждо было. Очень скоро он завел с Елизаветой шашни, хотя та все еще дичилась постояльца и краснела, как гимназистка.
Поп с попадьей смотрели на это сквозь пальцы, теша слабую надежду, что их засидевшаяся в девичестве дочь подведет есаула под венец.
А есаул все больше проявлял мужское нетерпение. И однажды велел денщику подкараулить ночью Елизавету, когда та выйдет во двор по нужде, и деликатно втолкнуть к нему в спальню.
Денщик все исполнил в точности.
Елизавета стояла перед ним, как дневное привидение, в накинутом на плечи дождевике.
Есаул бросился к ней и обнял, как обнимают с налета шею бегущей лошади, на которую хотят вскочить.
После непродолжительной борьбы они рухнули на кровать, оставив на полу дождевик. Елизавета протяжно охнула…
В это время в окна и дверь громко застучали.
Есаул вскочил, прикрыв Елизавету буркой.
— Кто там? — крикнул он, как на пожаре.
За дверью ответили более спокойно:
— Красные. Откройте.
— Какие красные? Что за глупые шутки? — Есаул заметался по комнате в поисках кальсон.
Двери с грохотом распахнулись. В комнату ворвалось четверо.
Елизавета громко взвизгнула и нырнула с головой под бурку, оголив ноги.